На следующее утро, искупавшись в водоеме и спустившись к нашему жилищу, я обнаружил, что на костре готовится завтрак: два внушительных куска мяса подвешены над огнем на вертелах, воткнутых в землю. Сооружение это показалось мне простым и гениальным, и я сказал об этом моей спутнице, к ее немалому удовольствию.

– Мартин, вы проголодались?

– Проголодался, не то слово! – ответил я, ловя ноздрями аромат жарящегося мяса.

– К сожалению, наш бедный черепаший панцирь страшно пострадал от огня. Мартин, вот если бы вам удалось сделать для меня кастрюлю с ручками! Вон там на берегу я нашла залежи глины.

Она протянула мне кусок мяса на дощечке вместо тарелки, и я, с жадностью набросившись на него, обжегся, а она поругала меня, как нетерпеливого, прожорливого мальчишку, хотя потом рассмеялась, видя мой недюжинный аппетит, а сама то понемножку откусывала банан, то отрезала себе моим ножом кусочек мяса.

– А что касается вашей кастрюли с ручками, – проговорил я, когда немного насытился, – то я приступлю к ней, как только сделаю лук и стрелы…

– Не нужно больше думать о них, – произнесла она, поднялась и ушла, но вскоре вернулась, неся отличный лук и колчан со стрелами.

– Да хранит вас Господь! – изумленно воскликнул я и вскочил. – Это же замечательное оружие!

И он действительно был таким, и даже длиннее, чем большинство луков, что делают индейцы, и притом очень мощный. Более того, он был украшен редкой красоты перьями и золотистыми ленточками; так же искусно были изготовлены и стрелы. В колчане из дубленой кожи их было девять, они были украшены перьями и золотыми бусинками, так что я не сомневался, что их прежний владелец был в почете у своих соплеменников.

– Я нашла их два дня назад, Мартин, но не показывала вам, пока вы не поправитесь. А еще я вот что нашла!

И она показала мне витое золотое ожерелье искусной работы. При виде этих находок настроение мое поднялось, и я решил попробовать пострелять, но она уговорила меня сначала доесть завтрак, что я и сделал, хотя и очень поспешно.

– Там был еще нож, – вдруг сказал я.

– Да, Мартин. Но я бросила его в лагуну.

– Жаль!

– Да нет же. У нас уже и так два ножа, а этот, я думаю, был отравлен.

– Ну и что? Наверняка это был отличный нож… Зачем вы выбросили его?

– Потому что я так решила! – спокойно произнесла она, глядя мне прямо в лицо. – Не надо хмуриться, Мартин. Хотя это и вправду был отличный нож с рукояткой, отделанной золотом.

Тут я еще больше нахмурился, она рассмеялась, назвала меня Черным Бартлеми и принялась что-то тихонько напевать, а я отвернулся.

– Как вы думаете, эти стрелы тоже отравлены? – спросила она, когда я поднялся.

Я вынул их из колчана, и, хотя их железные наконечники выглядели вполне безобидно, я подержал каждый из них поочередно на огне, пока не убедился, что обезвредил их, если, конечно, они были и в самом деле отравлены.

Томясь страстным желанием поупражняться в стрельбе из лука, я все же пошел за моею спутницей к берегу реки, а лук прихватил с собою.

На берегу я положил лук и колчан и, нарезав подходящих кусков глины, принялся месить ее, пока она не стала мягкой, а потом, все время смачивая руки, начал лепить горшок. Я решил, что налеплю столько горшков, сколько нужно, и все разной формы. Первый получился у меня просто безобразным, второй чуть лучше, так постепенно я набил руку, и через некоторое время у меня было уже шесть горшков разной формы и величины, и у каждого были ручки; и хотя выглядели они так, что на них стыдно было смотреть, моей леди они очень понравились.

– Правда, они очень неуклюжие? – сказал я, с сомнением поглядывая на них.

– Зато очень крепкие, Мартин!

– И очень громоздкие!

– Зато у них есть ручки, Мартин!

– Да такие безобразные!

– Ну и что? Зато в них можно наливать воду, Мартин.

Ее поддержка вдохновила меня, и я принялся делать тарелки и блюдца, ибо по мере того, как мастерство мое росло, увеличивался и мой интерес к этому занятию. Я трудился все утро под деревом на берегу реки, горшки мои выстроились в ряд под палящим солнцем, и в душе я гордился своей работой. Но через некоторое время, повернувшись взглянуть на плоды своих трудов, я увидел, что от жары многие из них дали трещины, а некоторые даже раскололись, и моя напыщенная гордость уступила место гневному порыву, я бросился к ним и парой яростных ударов ногой уничтожил их все до единого.

– Ах, Мартин! – в отчаянии вскричала моя леди. – Что вы наделали? Неужели весь ваш труд был напрасным?

– Нет! – процедил я сквозь зубы. – Начну все сначала!

И снова принялся месить глину. Но на этот раз я подготовил ее более тщательно, и только потом начал лепить горшки и миски, а моя спутница, как могла, помогала мне. Дело наладилось, и по мере того, как сосуды приобретали форму в моих руках, она восхищалась все больше и подбадривала меня.

– Пойдемте, Мартин, – сказала она наконец, – пора обедать!

– Ну и что?

– Вы что, не хотите есть?

– Нет! – решительно заявил я. – Я не сойду с этого места и не пойду есть, пока мне не удастся сделать для вас такой горшок, который достоин вас.

И я снова склонился над работой и даже не заметил, как она уселась на траве, держа в руках два зажаренных куска мяса, положив их на огромные зеленые листья, – поистине соблазнительное зрелище.

– Пожалуйста, Мартин, дайте мне ваш нож.

– Вы что, принесли обед сюда? – удивился я.

– Конечно, Мартин.

– Ну, раз так… – сказал я и, отмыв руки от глины, присел рядом с нею.

По очереди пользуясь ножом, мы очень недурно пообедали.

Весь день я трудился над горшками, пока не налепил их с дюжину или около того разной величины и к каждому приделал по одной или по две ручки; и, хотя местами на них появлялись трещинки, в целом они выглядели довольно прочными и сохли быстро.

– А теперь, друг, – промолвил я, поднимаясь, – теперь надо обжечь их.

Насобирав побольше дров, я подошел к моему самому большому горшку (который уже хорошенько затвердел, так как был сделан первым), взял его с величайшей осторожностью, и тут ручки у него отвалились. Я хотел было разбить его на кусочки, но она остановила меня, тогда я поставил его на землю и, расстроенный и сбитый с толку неудачей, уставился на него, а она весело рассмеялась.

– Ну что вы, Мартин, – сказала она, – не надо унывать. Этот горшок и без ручек хорош. Я даже хочу, чтобы он таким оставался!

– Ну нет, – проговорил я, – вы хотели ручки, и они у вас будут!

С этими словами я взял палку, что валялась под рукой, заострил ее и проделал в горлышке горшка два отверстия, а еще два – с другой стороны.

– У него будет железная ручка, – сказал я, – если только он не испортится от огня.

Потом, составив горшки поближе друг к другу, я завалил их хворостом, а сверху устроил костер. Я хотел было остаться поддерживать огонь, но моя спутница сказала, что солнце начинает садиться, что я и так уже много сделал, что я устал и прочее и прочее в том же духе. Тогда, подбросив в огонь дров побольше, чтобы он долго горел, я понял вдруг, что действительно устал.

– Козлятина, – проговорил я, когда мы сидели рядышком после ужина, – козлятина, конечно, вкусное и полезное мясо, особенно когда вы его готовите.

– Спасибо за добрые слова, Мартин, но…

– Мы уже ели ее, – сказал я, – мы уже ели ее вареную и печеную…

– И жареную, и тушеную, и запеченную на огне. Сколько можно, правда, Мартин? Мне уже хочется чего-нибудь другого, и вам тоже.

– Господи! – воскликнул я. – Иногда вы просто читаете мои мысли.

– А что в этом удивительного, Мартин?

– Ну, мысли мужчины не так-то легко понять, – возразил я, наблюдая, как она заплетает в косы свои длинные, густые волосы.

– Мысли некоторых мужчин прочесть так легко! – сказала она.

– А мои?

– Ваши… иногда, Мартин!

Тут я замолчал, а она улыбнулась и, опустив глаза, посмотрела сначала на длинные волосы, которые заплетала, а потом на меня и проговорила:

– Но только иногда, Мартин. Вот сейчас, например, вы гадаете, как мне удается обворачивать косу вокруг головы и закалывать ее этими двумя деревянными щепочками, да притом так, что ничего не заметно.

– Да, правда, – удивился я, – я и в самом деле думал об этом! Хотя, должен сказать, они не так уж незаметны!

– Я закалываю их так, Мартин, во-первых, потому, что у меня нет шпилек и их еще предстоит сделать, а во-вторых, потому, что не хочу, чтобы вы находили мои волосы в своей запеченной, вареной, жареной и тушеной козлятине. Ну вот, мы опять вспомнили про козлятину и вернулись к тому, с чего начали, а начали мы с того, что нам хочется сменить пищу.

– Ну, что до этого, – проговорил я, вынув из кармана незаконченный гребешок и достав нож, – то в лагуне полно рыбы, был бы только крючок…

– Или сеть, Мартин.

– Из чего бы нам сплести сеть?

– В лесу растут лианы, очень прочные и гибкие… как вы думаете, может быть, из них?

– Прекрасная мысль! – одобрил я. – Завтра же попробуем. А что касается крючков, то я мог бы попытаться сделать их из гвоздей, только боюсь, они получатся грубоватыми. Вот если бы у меня была прочная булавка…

– У меня есть две, Мартин, вот здесь, на пряжках туфель.

– Покажите!

Она наклонилась, сняла одну туфельку и протянула мне. Я повертел ее в руках и увидел, что она пришла просто в плачевное состояние, стала вся рваная и изношенная.

– Я сделаю вам другие башмачки, и притом очень скоро! – сказал я.

– Вы умеете делать обувь, Мартин?

– Вы узнаете это завтра.

– Ах, Мартин, было бы просто чудесно, если бы у вас получилось, мне было бы так удобно!

– Ну, значит, они у вас будут. Только боюсь, они будут не очень-то красивыми.

– Это не важно, Мартин. Главное, чтобы они защищали ногу от острых камней и колючек.

– Просто удивительно, какая у вас маленькая ножка! – проговорил я, разглядывая ее туфельку.

– Ну что вы, Мартин! По-моему, самая обыкновенная. А булавки под пряжками.

И действительно, я обнаружил, что серебряные пряжки были прикреплены булавками, вполне подходящими для моих целей. Я оторвал их от пряжек, и вскоре с помощью ножа и камня мне удалось загнуть их колечком с одной стороны (чтобы можно было привязывать к ним лесу), и, хотя у них не было зазубрин, ими все равно можно было поймать любую рыбину, стоило только мне самому быть попроворнее.

– Как вы собираетесь сделать лесу, Мартин?

– Возьму козью кишку и распущу нитку, из которой связаны мои чулки.

– А нитка выдержит?

– Я сложу ее вчетверо.

– Нет, лучше я сплету из нее лесу.

– Прекрасно!

И, сняв один чулок, я распустил его настолько, сколько мне было нужно.

– Как же вы теперь будете без чулок? – спросила она.

– Сделаю себе из козьей шкуры.

Она взяла нити, уселась в лучах лунного света и проворными пальцами принялась плести нашу рыболовную лесу, а я выстругивал для нее гребешок.

– Сколько вам лет, Мартин? – вдруг спросила она.

– Двадцать семь.

– А мне завтра исполнится двадцать шесть.

– Я думал, вы старше.

– Неужели я выгляжу старше своих лет, Мартин?

– Да… то есть нет, конечно нет!

– Что вы хотите сказать, Мартин?

– Вы кажетесь старше, потому что не похожи на глупую девчонку, а имеете здравый ум и способны вынести самые тяжкие испытания. К тому же вы не теряетесь в минуту опасности, у вас храброе, мужественное сердце. Более того, вы мудры.

– Вы действительно думаете, что я такая? – тихо спросила она. – Но почему?

– Мне еще ни разу не приходилось слышать ваших жалоб… ну, разве только на меня, и я не разу не видел, чтобы вы испугались. Более того, вы поймали козу и убили ее!

– Мартин, да вы, похоже, хотите, чтобы я возгордилась своими столь многочисленными добродетелями! – со смехом произнесла она, но смех ее был тихим, а глаза светились добротой.

– Этот гребешок будет моим подарком вам ко дню рождения, – сказал я.

– И на всем белом свете ему, несомненно, не найдется равного, Мартин!

Какое-то время каждый молча занимался своим делом, но вскоре она показала мне аккуратно сплетенную рыболовную лесу длиною в добрых пять футов, чем несказанно меня обрадовала, и я не преминул сообщить ей об этом.

– Подумать только! – сказала она, прислонившись к камню спиной. – С каждым днем дел у нас все прибавляется!

– И будет прибавляться! – заметил я. – Для вас это такая непривычная, грубая жизнь, дни, полные забот и непрестанных трудов. Руки ваши скоро загрубеют, и вас будет тошнить от невыносимого пребывания здесь…

– Ах, бедняжка я, бедняжка! – вздохнула она.

– Ну, не будет ничего удивительного в том, если вы будете тосковать по Англии, – сказал я, – это будет только естественно.

– О, Мартин, вполне естественно!

– И вот вы здесь, – продолжал я, угрюмо уставившись на бледную луну, – вы, взращенная в роскоши и комфорте, изящная и изысканная, привыкшая к толпе галантных поклонников, льстивых кавалеров, нашпигованных пышными фразами и всегда готовых услужить вам…

– И что дальше, Мартин?

– А вместо всего этого у вас только этот остров!

– Поистине земной рай! – прибавила она.

– Да еще я в придачу!

– Создание глупое, да к тому же угрюмое! – продолжала она. – Которое обожает чувствовать себя несчастным, и если в данный момент не находит, над чем погоревать, то обязательно должно поискать себе что-нибудь! Пойду-ка я, пожалуй, спать, пока таковое не нашлось!

– Послушайте, – промолвил я, когда она поднялась, – теряя прошлую жизнь, вы теряете все…

– Вы тоже, Мартин.

– Нет, – сказал я, – теряя жизнь вчерашнюю, я обретаю гораздо больше, чем имел!

– Вы хотите сказать, что удовлетворены, Мартин?

– А разве может быть кто-нибудь удовлетворен в этом мире?

– Ну… я… могу! – медленно проговорила она. – А вы… боюсь, вы никогда так и не узнаете, что это такое. Думаю, вам это просто не дано.

И она удалилась к себе, оставив меня наедине с моими мыслями. Правда, луна (хотя и была на ущербе) светила ярко, и я еще долго сидел, пока не закончил гребешок.