На следующий день я проснулся на рассвете, рана моя болела и очень меня беспокоила. Не в силах это терпеть, я выбрался из пещеры на утреннее солнышко и, к своему великому удивлению, обнаружил, что костер уже горит, а спутница моя куда-то исчезла. Тогда я принялся громко звать ее, но, не услышав ответа, горестно опустился на землю; взгляд мой упал на ее табуретку, которая стояла поблизости на своих кургузых ножках, и, увидев, какая же она все-таки получилась уродливая, я выругался и повернулся к ней спиною. И вот когда я лежал так, растянувшись на солнышке, меня вдруг охватила тоска и чувство одиночества и жалости к самому себе, к тому же больное плечо так и горело огнем. Но вскоре это эгоистичное чувство сменилось какой-то неосознанной тревогой и страхом, и я снова и снова начал звать ее по имени, прислушиваясь, не откликнется ли она, потому что где-то рядом раздался легкий шорох, но в ответ доносился лишь мерный гул прибоя. Тогда я поднялся и, хотя ноги почти не слушались меня, выбрался на плато, но, как ни всматривался вдаль, видел лишь пустынную гладь моря да полоску суши. Беспокойство овладело мною еще больше, и я решил во что бы то ни стало найти ее. Когда я добрался до Спасительного берега, солнце было уже высоко и палило нещадно, вызывая жгучую боль в моей ране, и это раздражало меня. Так я брел, но нигде не было даже ее следа, и я вспомнил, как искал ее повсюду, когда думал, что она умерла, и тогда меня охватила беспричинная паника, и я перешел на бег. И вдруг я увидел ее. Она сидела на камне, устало склонив голову, плечи ее сотрясались, и я понял, что она горько плачет. Я остановился и, окинув взглядом сначала ее одинокую фигурку, потом пустынные окрестности, понял, что это-то угрюмое, безмолвное одиночество и стало причиной ее слез. При мысли, что паника моя была напрасной, волна яростного гнева нахлынула на меня, и, сжав кулаки, я направился к ней. Вдруг она подняла глаза, увидела меня, вскочила и, подхватив огромный черепаший панцирь, с трудом захромала в мою сторону, неся свою ношу впереди себя.

– Почему вы плачете, мадам? – спросил я, глядя на ее мокрые от слез щеки.

– Как же мне не плакать, Мартин? – сказала она и поникла головой. – Пойдемте отсюда. Вы так бледны, напрасно вы зашли так далеко! Вот наш завтрак, это все, что мне удалось найти.

И она показала мне несколько жалких моллюсков.

– Дайте мне панцирь! – сказал я.

– Право, Мартин, он не тяжелый. А вы выглядите таким бледным и осунувшимся… рана причиняет вам боль. Пойдемте, я промою ее…

– Дайте мне панцирь!

– Нет, Мартин. Ну, не будьте глупеньким…

– Вы что, собираетесь препираться со мною?.. Не хотите послушаться?

– Ах, Мартин, ну конечно нет! Но вы так слабы…

– Слаб? Что вы говорите?

И, наклонившись, я схватил ее на руки, опрокинув черепаший панцирь и рассыпав все плоды ее трудов. Крепко прижав ее к себе, я повернулся и направился вдоль берега, а она, совершенно беспомощная, снова заплакала. Я же, ослепленный порывом глупого эгоизма, злорадно проговорил:

– Англия далеко отсюда, моя дорогая леди Джоан! Здесь вам не будет толпы льстивых обожателей, надушенных, шаркающих ножкой дамских угодников, томно вздыхающих и раздающих поклоны. Здесь пустота и одиночество. Они быстренько завладеют вами, и от них вам не уйти… С ними вам придется жить и, возможно, умереть! Отнюдь не райское здесь местечко, таящее в себе множество жестоких опасностей, как сама природа. Да-да, не райское, и в спутники вам достался далеко не ангел. Однажды вы назвали меня разбойником, и вы, несомненно, убедитесь, что я и в самом деле таков. Англия далеко отсюда… но Бог… еще дальше.

Так я бормотал, хмуро глядя на нее, и нес ее, пока дыхание мое не стало прерывистым, и пот лил с меня градом, тогда я опустился на колени, а когда попытался подняться, обнаружил, что не могу этого сделать. Подняв глаза, я увидел, что мы пришли к проклятому дереву Черного Бартлеми. Она выскользнула из моих ослабевших объятий, убрала волосы, налипшие мне на глаза, села и положила мою голову к себе на колени.

– Глупое дитя! – прошептала она. – Бедное, глупое дитя! Да, я знаю, Англия далеко отсюда. Но я также знаю, Мартин, что Бог всегда рядом с нами, и здесь, среди этого пустынного одиночества он незримо бредет рядом с нами по этим пескам.

– И все же вы плачете! – сказал я.

– Да, плачу, Мартин.

– От одиночества?

– Нет, Мартин.

– Из-за того, что лишились друзей?

– Нет, Мартин.

– Тогда почему?

– Ах, не обращайте внимания на такие пустяки. Ведь недаром говорят, что у женщин глаза на мокром месте.

– Только не у вас, Джоан. И если вы плачете, то…

– Рана ваша опять открылась и кровоточит. Полежите-ка здесь спокойно, а я принесу воды и промою ее.

И она поспешно удалилась, а я, раздираемый мучительными сомнениями, лежал и наблюдал, как она наполняла панцирь водой из ручья, что журчал в каменистой расщелине неподалеку. Тогда, подняв глаза и окинув взглядом перечное дерево, я вспомнил о Черном Бартлеми, о несчастной испанке и о своем ночном кошмаре, и меня охватил жгучий стыд, потому что здесь, в этом самом месте, подобно Бартлеми, сжимал я в грубых объятиях мою леди. И я почувствовал такие угрызения совести, что не мог лежать спокойно, а попытался подняться, но мне удалось только встать на колени, в таком положении она и нашла меня. И когда я попросил у нее прощения за свою грубость, она утешила меня ласковыми словами (хотя что именно она говорила, не помню), дала мне напиться и принялась промывать мою рану, пока мне не полегчало. Тогда я поднялся и позволил ей отвести меня к нашему пристанищу. По дороге я не проронил ни слова, но в моем раскаленном мозгу все время жужжал один и тот же вопрос: «Почему она плакала?»

Не знаю, был ли отравлен нож индейца, но через два дня я лежал совершенно больной и разбитый, не в силах передвигать ноги, и до сознания моего доходил лишь ее нежный голос, лепетавший слова утешения, и мягкие прикосновения ее рук. Но на третий день, открыв глаза, я почувствовал себя гораздо лучше, хотя и был еще очень и очень слаб. Едва я пошевельнулся, она тут же опустилась рядом со мною на колени.

– Выпейте это, Мартин! – сказала она.

Я послушно отпил и обнаружил, что это крепкий мясной бульон. Допив его, я закрыл глаза и некоторое время лежал так.

– Моя милая леди Джоан, – произнес я наконец, – почему вы плакали?

– Ах, Мартин! – вздохнула она. – Потому что в то утро я так долго искала и почти ничего не смогла найти, чтобы накормить вас, а ведь вы так больны!

Некоторое время длилось молчание.

– Но откуда взялся бульон? – спросил я наконец.

– Я поймала козочку, Мартин, поймала петлей, которую устроила в камнях. А потом… потом мне пришлось убить ее… О, Мартин!

– Вы поймали и убили козу?!

– Да, Мартин. Жалко бедняжку… Но вас надо было кормить…

– Несомненно, – сказал я, – несомненно, ни у кого еще не было такого отважного друга, как у меня! Как я могу выразить вам свою благодарность?

– Вы ее выразите, если немного поспите, Мартин. Ваша рана почти зажила, и все, что вам нужно сейчас, так это сон.

И я уснул. Но в эту ночь и в последующие меня неотступно преследовал страх, что индеец вернется и приведет с собою остальных и что они будут долго мучить и истязать нас, а потом убьют. В ту ночь я проснулся, терзаемый жаждой, было очень жарко, и луна заливала все вокруг слабым светом. Я встал, хотя и с большим трудом, ибо был еще очень слаб, и тут послышался ее голос:

– Что случилось, Мартин? Вы хотите пить?

– Просто невыносимо! – ответил я.

– Не двигайтесь! – приказала она и бесшумно скользнула в лунном свете к ручью, чтобы принести мне воды в одной из наших раковин, но, увидев, что я все еще стою на ногах, укоризненно покачала головой.

– Сейчас же ложитесь! – серьезно сказала она, стараясь скрыть радость. – Сейчас же ложитесь!

– Нет-нет, я пойду сам…

Она быстро вернулась и заставила меня снова зайти в пещеру; и не успел я усесться на своей постели, как она возвратилась, держа в руках раковину, до краев наполненную водой. Я жадно пил, а сам не отрываясь смотрел на сверкающую в темноте белизной округлую руку. Выпив воду, я наклонился, чтобы поставить раковину, а когда снова поднял глаза, то она уже скрылась в своей маленькой пещере.

– Я рада, что вам так существенно полегчало, Мартин, – сказала она из темноты.

– Да. Я и в самом деле снова чувствую себя в порядке! – промолвил я. – Завтра же сделаю лук со стрелами. Сделай я его раньше, индейцу ни за что не удалось бы уйти.

– Вы думаете, он вернется, Мартин, и приведет остальных?

– Нет, – ответил я (хотя сердцем чувствовал беду). – Но все же лучше быть готовыми ко всему. Так что я собираюсь еще сделать крепкое копье вместо сломанного меча.

– И укрепите дверь, да, Мартин?

– Да, и дверь. Слава богу, она довольно прочная.

– Благодарение Господу! – благоговейно прошептала она. – А теперь давайте спать, Мартин.

Воцарилась тишина, нарушаемая отдаленным шумом прибоя и ласковым журчанием ручейка, но все равно я не мог уснуть.

– И вы поймали и убили козу? – спросил я.

– Не надо, Мартин. Это был такой ужас, и мне хотелось бы поскорее забыть его.

– И вы сделали это, чтобы накормить меня?

– Да, Мартин. А теперь тихо.

– Впрочем, – снова проговорил я немного погодя, – вы несомненно, сделали бы то же самое для любого другого мужчины!

– Несомненно, Мартин… если бы он только не был таким, как Черный Бартлеми. Доброй ночи, Мартин. Закрывайте глаза и спите. Вы закрыли глаза?

– Да, – ответил я. – Доброй ночи, друг.