Дьявол, всегда так усердно старающийся погубить и уничтожить все человеческое, несомненно, не мог бы найти союзника более подходящего, нежели слепой и беспощадный дух униженной гордости. И вот я, не в силах забыть презрительный смех леди Брэндон и ее слова, произнесенные спокойным тоном и так больно ранившие меня, впал в мрачную, неистовую ярость и поклялся, что раз она назвала меня разбойником и галерным невольником, то теперь-то она на самом деле убедится, что я и есть разбойник, если мне только удастся выбраться из моего опасного положения.

И вскоре Случай или Судьба, а может быть, и сам дьявол послал мне возможность осуществить этот отчаянный и недостойный замысел. Едва я договорил последние слова своей клятвы, как в замке тихо повернулся ключ, дверь открылась и тут же осторожно закрылась, и, хотя мне было ничего не видно в кромешной тьме, я почувствовал, что рядом, в каком-нибудь ярде от меня, кто-то стоит, затаив дыхание. Молчание не прерывалось, и тогда я резко и грубо спросил:

– Ну что? Уже петлю приготовили? Или, может, нож?

Кто-то быстро перевел дух, потом послышались тихие шаги, и маленькая рука, шаря в темноте, коснулась моей щеки, а потом нащупала мою беспомощную, закованную в кандалы, крепко сжатую руку.

– Кто здесь? – спросил я, уклоняясь от прикосновения. – Кто это? Говорите!

– Тише! – прошептал мне в самое ухо чей-то голос. – Это всего лишь я, господин, это я, Джимми… маленький Джим, с которым вы были так добры. Рыжий Энди больше не избивает меня, он боится вас. Вы были добры ко мне, господин, и она тоже… она взяла меня к себе в слуги, она…

– О ком ты говоришь, мальчик?

– Я говорю о ней! О ней, у которой прекрасные, добрые глаза и маленькие ножки! О ней, которая так поет! И которую они называют «госпожа». Я говорю о ней! Она так добра ко мне… и вы тоже, поэтому я пришел к вам, господин.

– Ах, вот как… значит, это она послала тебя?

– Нет. Я просто пришел, чтобы спасти вас. Потому что они сказали, что утром повесят вас.

– И как же ты собираешься сделать это, мальчик?

– Ну, во-первых, у меня есть вот этот ключ, господин…

– Постой! Это она дала тебе его?

– Нет, господин… Я сам взял его!

И хотя было очень темно, мальчик довольно быстро освободил меня от кандалов; а потом, весь дрожа от волнения и спешки, схватил меня за руку и повлек за собой.

– Пойдемте, господин! – шептал он. – Сюда… сюда!

И, зажав его маленькую, огрубелую ладошку в своей, я позволил ему вести меня в темноте, поскольку ни один фонарь не светил нигде, пока наконец он не остановился перед лестницей, упиравшейся в переборку, и, поднявшись по ней, велел мне следовать за ним. Я взобрался по ней, с большим трудом пролез в какое-то узкое отверстие или люк и почувствовал, что нахожусь в каком-то странном месте, очень тесном и с низким потолком, так что я едва мог сидеть там и лежать, выпрямившись.

– Лежите здесь, господин! – прошептал он. – И ради бога, ни звука!

С этими словами он вылез в люк, закрыл за собою крышку, и я услышал, как он отодвинул лестницу.

Лежа в своем укрытии, я почувствовал, что воздух здесь очень свежий, и уловил слабый, но удивительно приятный аромат и принялся гадать, что бы такое это могло быть. Мои размышления были прерваны, так как вдруг где-то рядом открылась дверь и зажегся свет, и я увидел, что нахожусь в каком-то узком пространстве, отгороженном балдахином или занавеской, из-за которой выглядывала полоска ковра. И вдруг на этот ковер ступила маленькая ножка в туфельке. Я все еще смотрел на нее в немом изумлении, когда раздался тихий голос:

– Вы здесь, Мартин Конисби? Только говорите тише, я приказываю вам!

Вместо ответа я глянул на свет и увидел леди Джоан Брэндон.

– Где я? – требовательно спросил я.

– В моей каюте, – ответила она, глядя на меня спокойными, безмятежными глазами. – Я должна была привести вас сюда, чтобы спасти…

– Спасти?! Спасти меня?.. Вы?..

– Да. Пока вы еще не заслужили смерть, – продолжала она спокойным, серьезным тоном, – поэтому я хочу спасти вашу жизнь, и тогда, быть может, вы сделаетесь более достойным.

– Так, значит, это вы приказали? Стало быть, мальчишка лгал? – воскликнул я, задыхаясь от гнева. – Это вы дали ему ключ! Это вы велели ему привести меня сюда…

– Где никто не осмелится искать вас! – проговорила она, остолбенев от моего яростного гневного порыва. – Поэтому я даю вам жизнь, Мартин Конисби, и молю Господа, чтобы вы вновь обрели мужество…

– Жизнь?! – воскликнул я, вскочив на ноги. – Моя жизнь в ваших руках? Вот что, мадам, пусть лучше меня несправедливо повесят, пусть лучше мне снова придется вынести позор бичевания… клянусь Господом Богом, пусть я сгнию в цепях или умру от чумы, но я никогда не приму жизнь из ваших рук. Поэтому, мадам, я покидаю это благоухающее гнездышко, и пусть меня лучше повесят!

И с этими словами я повернулся, чтобы уйти, но она жестом остановила меня.

– Стойте! – приказала она. – Вы хотите опозорить меня?

И хотя она стояла, обратив ко мне гордо поднятую голову, я увидел, как вспыхнули ее щеки.

– Да-а, конечно! – проговорил я. – Женская честь – вещь деликатная, и нельзя допустить, чтобы ее унизил такой ничтожный разбойник, как я! Вам нечего бояться, я уйду, как…

Тут я замолчал, потому что за дверью послышались шаги, и через дверь стал пробиваться свет.

– Кто там? – довольно беспечным голосом окликнула она и проворными пальцами защелкнула задвижку.

– Это я, дорогая кузина, – прозвучал в ответ веселый голос. – Я только пришел предостеречь вас, чтобы вы не выходили на палубу завтра утром до тех пор, пока преступнику не воздадут по справедливости.

– Вы собираетесь повесить его, Руперт?

– Разумеется! Он отъявленный разбойник и заслуживает самой худшей кары.

– А что, Руперт, он уже осужден и приговор вынесен?

– Нет. Но это сделать недолго. У нас имеется такое очевидное доказательство его вины, которое говорит само за себя, так что осудить его будет делом несложным.

– Какое доказательство, кузен?

– Его камзол, весь запачканный кровью убитых им жертв. Этот человек сущий дьявол и должен быть повешен на рассвете. Так что, Джоан, не выходите утром, пока я не приду за вами. Доброй ночи, милая кузина, и пусть вас посетят сладкие сны!

И сэр Руперт удалился, а мы стояли и смотрели друг на друга – она, гордая и снисходительная, в своем изысканном наряде, и я, настоящий висельник, в поношенной одежде, пропитанной грязью моих многочисленных укрытий.

– Это и в самом деле ваш камзол? – спросила она наконец.

– Да.

– Как же он оказался запачкан кровью?

Вместо ответа я пожал плечами и отвернулся.

– Вам нечего сказать?

– Нечего, мадам.

– Вы хотите, чтобы я думала, что вы и есть тот самый убийца?

– Я хочу, чтобы вы вообще ничего обо мне не думали, – ответил я и улыбнулся, потому что мне было приятно видеть, что мне наконец удалось рассердить ее.

– Нет, – вздохнула она, – я не могу не думать о вас, потому что вы несчастное, слабое существо, которое вызывает у меня только жалость!

– И все же, – еще более угрюмо произнес я и нахмурился, – я намерен исчезнуть с ваших глаз…

– Да, конечно. Только ведь лестница убрана!

– Ничего страшного, – ответил я, – лучше сломать себе шею сегодня вечером, чем болтаться в петле завтра утром. Так что, похоже, завтра на рассвете настанет конец и кровной вражде, и роду Конисби…

– И надо сказать, позорный конец! – молвила она.

Я повернулся к ней спиною, ибо гнев совершенно обуял меня. Ни слова не говоря, я опустился на колени – только так я мог спуститься в люк, что был под ее постелью, но тут же снова вскочил на ноги и стал оглядываться вокруг в поисках какого-нибудь оружия, потому что вдруг услышал какой-то шум и гул голосов, топот бегущих ног и крики, становившиеся все громче. Прислушиваясь, я понял, что вся эта кутерьма на судне поднялась не из-за меня и что меня никто не разыскивает, а воздух огласился пронзительным ревом трубы и барабанным боем.

– Мартин… О, Мартин Конисби!

Она стояла, прижав руки к груди, с широко раскрытыми от страха глазами.

– Что это? – с трудом проговорила она. – О господи! Что это такое? Послушайте… что они кричат!

Замерев, мы стояли и слушали; и вдруг все наши чувства отступили перед внезапным, парализовавшим нас страхом, потому что сквозь топот множества ног, сквозь резкий, пронзительный гром фанфар и барабанный грохот до нас донеслось ужасное слово «Пожар!».

– Сам Господь помогает нам! – вскричала она, заламывая руки, и, опустившись на колени, в полуобморочном состоянии прислонилась к двери, а бледные губы шевелились в страстной мольбе.

А я (когда первый страх прошел) сел на ее постель и принялся прокручивать в мозгу, как можно использовать всеобщее смятение, чтобы спастись. Тут она положила руку мне на плечо.

– Слышите? – воскликнула она. – Слышите, как они зовут на помощь?

– Ну и что? – отвечал я. – Пусть зовут!

– Давайте выйдем. Вы ведь сильный и сможете помочь спасти корабль.

– Чтобы потом меня повесили? Ну уж нет, мадам!

– Разве вы не сделаете ничего? – вскричала она, сжимая кулачки.

– Разумеется, нет, мадам. Я изо всех сил постараюсь спасти свою разбойничью шкуру от петли и огня. Но спасать этот корабль?.. Ни за что. Пусть он сгорит.

– Вы говорите как трус! – произнесла она с горькой усмешкой презрения. – А трусы всегда думают только о себе.

С этими словами она направилась к двери и протянула руку к задвижке, но я одним прыжком очутился возле нее и схватил ее за руку.

– Послушайте, мадам! – промолвил я. – Вы же сами сказали, что быть повешенным – позорная смерть, а петля почти уже накинута на мою шею. И клянусь Господом, мадам, пусть уж лучше этот корабль сгорит дотла и я вместе с ним, чем нежели петля задушит меня и зло так и останется неотомщенным. Так что пусть он горит. Вы же позаботьтесь о своем спасении, а мне предоставьте позаботиться о своем!

И, открыв дверь, я посторонился, чтобы пропустить ее, а она стояла несколько мгновений и смотрела на меня.

– Слепец! – проговорила она наконец. – Спасать жизнь только для того, чтобы осуществить свою гадкую месть! О-о! Какой же вы слепец!

И она вышла из каюты и быстро удалилась.

Оставшись один, я стоял и прислушивался к отдаленному шуму, прикидывая в уме, как мне спастись. В тот момент мне казалось, что у меня есть только одна надежда, да и то слабая, а именно пробраться незаметно в каюту Адама и сделать это как можно быстрее. Я вышел из каюты и направился по узкому коридору, где справа и слева было множество открытых дверей в другие каюты, в одной из которых я заметил плащ и шляпу с перьями, брошенные в спешке своим владельцем. Завернувшись в плащ, нахлобучив шляпу и не мешкая ни минуты, я поспешил выбраться оттуда, задыхаясь от едкого дыма. Взобравшись по широкой лестнице, я оказался на высокой корме, откуда сквозь густые клубы дыма, валившие из заднего люка и кольцами вздымавшиеся в небо, я мог наблюдать за тем, что творилось на палубах. А там, казалось, собралась вся судовая команда, и поднялась такая суматоха, что никому не было до меня дела. Однако я не стал мешкать, а бросился в каюту Адама. Она была не заперта, я вошел, опустил за собой задвижку и заметил, что дверь была прочная и крепкая, и, кроме того, в ней имелась недавно прорезанная бойница, а в переборках справа и слева были проделаны такие же отверстия, аккуратно закупоренные изнутри, так что вместе с мушкетами, стоявшими ровными рядами вдоль стен, каюта эта, несмотря на малые размеры, походила на форт или крепость. Как бы то ни было, теперь я был в безопасности, так что стоило мне только поднять крышку люка в полу и спуститься в кормовую рубку, и я смог бы выбраться на галерею, а оттуда в море. Сняв шляпу и плащ, я удобно расположился на постели Адама и стал прислушиваться к отдаленным голосам и топоту ног людей, тушивших пожар.

Мало-помалу звуки эти постепенно слились с монотонным гулом ветра и с непрекращающимся ревом и свистом волн, и, убаюканный ими, а также ощущая себя в относительной безопасности, я задремал. Во сне мне привиделось, как я, совсем юный, играю с девочкой по имени Дамарис, и я с радостью и трепетом вслушивался в звонкое хлопанье этих маленьких детских ладошек, в этот нежный и чистый голосок той, что выросла и стала не кем иным, как Джоан Брэндон.