Какое-то время она стояла и смотрела на меня, и, встретив этот взгляд, я отвернулся, продолжая чувствовать его на себе, а железные оковы мрачно гремели при малейшем моем движении.

– Сэр, – произнесла она наконец, но я остановил ее:

– Мадам, раз и навсегда прошу, не называйте меня сэром!

– Мартин Конисби, – поправилась она и продолжала все тем же спокойным тоном: – Капитан Пенфезер сообщил мне, что вы отказались от почетной службы, которую я вам предложила… Умоляю, скажите, почему вы это сделали?

– Потому что я не собираюсь состоять на службе у Брэндонов!

– И тем не менее это не помешало вам, господин Конисби, проникнуть на мой корабль и есть пищу, купленную на мои деньги! На это у вас хватает глупой, упрямой гордости?

Не зная, что ответить, я молчал, хмуро уставившись на свои оковы, и она вздохнула, словно разговаривала с капризным ребенком:

– Так почему же тогда вы здесь, на моем корабле? – терпеливо допытывалась она. – Неужели ради мести? Отвечайте! – потребовала она. – Неужели вы пробрались сюда ради вашей отвратительной мести?

– Только ради мести!

– Но как бы там ни было, месть – это дело Господа… Так предоставьте Ему вершить ее!

Я не ответил, и она продолжала мягким, как бы просительным тоном:

– И хотя мой отец… и в самом деле… причинил зло вам и вашей семье… не понимаю, какой прок вам будет от его смерти?..

– Ага! – вскричал я, глядя прямо в ее взволнованное лицо. – Так вы наконец-то поняли, что я говорил правду? Теперь-то вы убедились в том, что мне было причинено незаслуженное зло и что месть моя справедлива? Теперь-то вам известно о коварном вероломстве сэра Ричарда? Признайтесь!

Она опустила глаза и отступила назад.

– Да простит его Господь! – прошептала она, склонив свою гордую голову.

– Говорите! – с силой произнес я. – Известна вам правда?

– Именно это и привело меня сюда, Мартин Конисби. Я пришла, чтобы от его имени признаться в том зле, которое было вам причинено, и от его имени постараться исправить его, насколько это возможно. Увы! Мы никогда не сможем возместить вам тот ущерб, который вы понесли, перенеся тяжкие физические страдания, но во всем остальном…

– Никогда! – сказал я, нахмурившись. – Что сделано, то сделано, и каков я есть, таков уж есть. Но что касается вас, то его грех к вам совершенно не относится.

– Как? – воскликнула она взволнованно. – Разве я не его плоть и кровь? Совсем недавно я нашла его секретные документы и узнала правду… и… о господи!.. Там было все… даже цена, которую он заплатил, чтобы отправить вас на плантации! И вот я пришла умолять вас о прощении, за него и за себя… смиренно просить вас… на коленях!..

Она стояла на коленях, и, глядя на ее теплую красоту, на ее вздымавшуюся грудь, на трепетавшие губы и блестящие, полные слез глаза, я был потрясен и не находил, что сказать.

– Дорогая леди Джоан, – произнес я наконец, – что касается лично вас, то мне совершенно нечего вам прощать… мне… который не достоин коснуться даже застежек на ваших туфельках… Умоляю, поднимитесь!

– А как же мой отец? – прошептала она. – Увы! Мой бедный, несчастный отец…

– Не говорите о нем! – вскричал я. – Между нами не может быть ничего, кроме ненависти и вражды.

На какое-то время воцарилась тишина, а я даже не мог поднять глаза, боясь увидеть ее горе.

– У вас на лице рана, Мартин! – тихо промолвила она наконец. – Позвольте, я промою ее?

Повернувшись, я с удивлением обнаружил, что она все еще стоит на коленях и, не обращая внимания на слезы, текущие по ее щекам, смотрит на меня.

– Ведь вы позволите мне промыть ее, Мартин? – спросила она недрогнувшим голосом.

Я покачал головой. Она встала, направилась к двери и вернулась, неся в руках небольшую жестяную кружку, наполненную водой.

– Я принесла ее для этой цели.

– Нет-нет, не нужно… Я чувствую себя вполне хорошо.

– Вам будет лучше.

– Нет! – сердито возразил я.

– Да! – произнесла она терпеливо, но вскинув при этом подбородок.

– Это почему же, мадам?

– Потому что я так решила, сэр!

С этими словами она опустилась на колени и принялась умывать мое разбитое лицо, а я, не имея возможности остановить ее, не переставал восхищаться легкими прикосновениями ее мягких рук и нежной жалостью в ее полных слез глазах.

– Мартин, – проговорила она, – быть может, когда-нибудь вы омоете раны вашего врага, как я сейчас омываю ваши…

– Никогда! – воскликнул я. – Вы меня совсем не знаете, если можете так думать обо мне.

– Я знаю вас лучше, чем вы думаете, Мартин. Вам, должно быть, кажется странным и недостойным девушки то, что я ищу встречи с вами и что имя ваше готово слететь с моих губ? Но имя Мартин я запомнила много лет назад благодаря одному мальчику, который однажды встретил в лесу маленькую девочку (ей было всего десять лет). Она блуждала там одна, потерянная и испуганная. Этот мальчик был большим и сильным (ему было уже почти одиннадцать, как он сказал) и в руках держал лук и стрелы, чтобы «стрелять в разбойников». Но он был мягок и добр и положил на землю лук и стрелы, чтобы утешить ее и отереть ее слезы. Потом он отвел ее в пещеру, которую называл своим «замком», показал ей спрятанный там настоящий меч (правда, довольно ржавый) и сказал, что теперь он будет ее рыцарем и когда-нибудь совершит для нее подвиги. А потом он проводил ее домой и сказал, что его имя Мартин, а она назвалась Дамарис…

– Дамарис! – воскликнул я, вскочив.

– После этого они часто встречались в углу старого парка, где он проделал в стене отверстие, через которое можно было перелезать туда и обратно. Так они играли каждый день в течение, наверное, полугода, и однажды он даже подрался из-за нее с большим грубым мальчишкой, а когда тот убежал, она промыла его ссадины и ушибы водой из маленького ручья… обмакивая в него свой платок так, как делаю сейчас я. А потом ее отправили учиться, и прошли годы, но она всегда помнила это имя – Мартин, а он… он, похоже, забыл ее… но… но теперь вы вспоминаете, Мартин… теперь-то вспоминаете? – всхлипывая, спросила она.

– Да. Теперь я вспоминаю! – хрипло проговорил я.

– И вот ради этого мальчика, Мартин, такого храброго и сильного и в то же время такого нежного и доброго… ради него, каким бы он ни вырос, умоляю – откажитесь от вашей мести, молю вас, отрекитесь от нее…

– Никогда! – вскричал я, потрясая своими оковами. – Для моего врага этот мальчик такой же, как остальные… Ведь он мог бы не подвергаться ударам хлыста на галере и не бродить сейчас по свету, всеми отверженный, а мог бы встретить любовь, заслужить ее… и узнать радость жизни во всей ее полноте. Но вместо этого он должен идти этим путем, путем всеми отверженного разбойника и бродяги, идти до самого конца.

– Нет! – вскричала она. – Нет! Зло не должно свершиться… а раны заживут, и даже шрамы зарубцуются со временем.

– Рубцы на теле, быть может, да! – возразил я. – Но есть другие рубцы – те, что навсегда останутся в памяти и в душе, и они не заживут никогда… Так что моя справедливая месть не утихнет и не умрет, пока я жив!

Она молчала, и только блестящие слезы катились у нее из глаз.

– И все же, – произнесла она, все так же стоя на коленях, – и все же я верю в вас, потому что, несмотря на причиненное вам зло, несмотря на перенесенные вами тяжкие страдания, вы остались все тем же – молодым, упорным, волевым человеком, хотя и очень одиноким и покинутым. И пока я жива, моя вера в вас не утихнет и не умрет, хотя мне ужасно жаль…

– Жаль? – с силой выговорил я. – Вы же ненавидели меня и даже собирались повесить.

– Бедняжка! – вздохнула она и поднялась, положив тонкую белую руку на мой закованный в железо, крепко сжатый кулак. – И все же, возможно, когда-нибудь, в один прекрасный день, вы вновь обретете утраченную юность и постараетесь заслужить благородную жалость девушки, печалящейся о вас.

– Жалость? – снова возмутился я. – Жалость сродни любви… поэтому лучше предложите мне ненависть, она будет более естественной для вашего рода и моего.

– Бедняжка! – повторила она, глядя на меня огромными спокойными глазами, хотя ресницы ее были мокрыми от слез. – Как я могу ненавидеть такого несчастного? – И, почувствовав, какую, должно быть, боль причинили мне ее слова, снова повторила: – Такого несчастного бедняжку я не могу… просто не могу ненавидеть.

– Ничего. Со временем научитесь! – проговорил я помимо своей воли.

Рука ее сжалась, но голос оставался нежным и спокойным.

– Горе и страдания могут возвысить человека, если он силен духом, и, напротив, превратить его в грубое, жестокое животное, если он слаб.

– Вот и идите к своим ухажерам, а мне предоставьте унизиться до грубого животного.

– Нет. Сначала я сделаю то, зачем пришла сюда.

И она показала мне ключ от моих оков.

– Оставьте! – вскричал я. – Мне не нужна свобода из ваших рук. Говорю вам, оставьте!

– Будь по-вашему! – мягко согласилась она. – Значит, не суждено сбыться моей надежде исправить эту величайшую несправедливость. Я стояла перед вами на коленях, Мартин Конисби. Я просила и умоляла вас отказаться от мести, простить зло, причиненное вам, не столько ради моего отца, сколько ради вас самого; и все это из-за мальчика, который, как я думала, станет человеком благородным и возвышенным благодаря перенесенным страданиям, у которого достанет великодушия простить былое зло, ибо вместе с прощением приходит возрождение. Но видно, не суждено сбыться моей мечте… Увы, вы так и остались всего лишь разбойником и галерным невольником. И поэтому я всегда буду испытывать к вам огромную жалость и огромное презрение!

Она повернулась и медленно вышла, заперев за собою дверь. И я снова остался в темноте, полный теперь еще более мрачных мыслей.

«Это она-то меня презирает!.. Она, рожденная в семье Брэндон!»

И вот я, несчастный отверженный, забыв о предстоящей мне скорой смерти, принялся, в ярости потрясая кандалами, извергать бессмысленные и тщетные проклятия в адрес этой женщины, которая (как казалось тогда мне в моей слепой, неистовой злобе) пришла лишь для того, чтобы надсмеяться надо мною в моем бедственном и униженном положении.

И в этих болезненных муках раненого самолюбия я находил невыразимое удовольствие, подобно скорпиону, пожирающему собственное тело.