Наконец с большим трудом я оторвал глаза от отвратительного предмета, что лежал у моих ног, и перевел взгляд на огромный глаз, обработанный моим ножом, и, хотя сейчас оттуда на меня никто не смотрел, мне все равно казалось, что он наблюдает за каждым моим движением так настойчиво, что я схватил свой шейный платок и пригвоздил его ножом к стене прямо над тем местом, где был глаз, чтобы не видеть его. Потом я с презрением отшвырнул ногой в угол окровавленный камзол и, встав на четвереньки и светя себе фонарем, начал поиски.

Койка моя была сооружена из досок, которые держались на четырех перевернутых бочонках, и занимала место во всю длину моей крохотной каморки. На досках лежала подстилка, покрытая большим одеялом, свисавшим до самого пола; приподняв его, я просунул туда фонарь и принялся тщательно исследовать пространство под своим ложем. Первым делом я заметил, что на полу нет пыли, как если бы кто-то совсем недавно смел ее, и тут же в дальнем углу увидел пятно, имевшее смутные очертания и отдаленно что-то напоминавшее; наклонившись ближе, я принялся внимательно разглядывать это место, освещая его фонарем, и вдруг отпрянул назад (насколько позволяло пространство), потому что пятно это оказалось не чем иным, как отпечатавшимся в полном размере кровавым следом огромной человеческой руки. И вновь я почувствовал тот ужас, что овладевал мною в моих снах, этот страх чьего-то постоянного незримого присутствия, казалось так и витавшего в воздухе; и меня не покидало ощущение чего-то зловещего, притаившегося в темноте за дверью, прислушивающегося к каждому моему движению и неотрывно наблюдающего за мною невидимым глазом. Ужас этот все возрастал, и, услышав позади себя слабый шорох, я быстро обернулся и увидел, что платок мой по-прежнему висит там, где я приколол его к стене, и слегка покачивается, и, хотя я прекрасно понимал, что вызвано это, скорее всего, движением судна, я все-таки выхватил пистолет и, приставив дуло к отверстию, нажал на курок, но произошла осечка. Но все же это придало мне бодрости, и, усевшись на постели, я почувствовал облегчение.

Отложив в сторону оружие (так как у меня не было ни пороха, ни пуль), я погрузился в глубокие раздумья. И теперь действительно многие вещи для меня прояснились: и то, что здесь и впрямь есть какой-то призрак; и то, что где-то поблизости скрывается убийца трех человек; и то, что единственным безопасным для него местом на всем судне оказалось пространство под моей постелью, в то время как я лежал на ней, усыпленный снотворным. Было бы несложным делом тайком пробраться сюда в мое отсутствие и подмешать мне в пищу снотворное. И этим-то как раз можно было объяснить ту странную тошноту, от которой я так страдал в последнее время. Теперь-то я понял причину моего длительного и тяжелого сна, моего убийственно мрачного настроения; наконец-то я нашел объяснение моим болезненным снам и ужасным видениям, в то время как смерть, приняв человеческий облик, подкрадывалась к моему ложу или склонялась над моим бесчувственным телом. Но я понял, что убивать меня он не собирается, ибо я полезен для него скорее живым, нежели мертвым, и полезен, как я заключил, по трем причинам. Во-первых, когда он украдкой передвигался по кораблю, его ошибочно могли принять за меня и оставить в покое; во-вторых, он пользовался моей одеждой, и, таким образом, его преступления могли быть приписаны мне; и, в-третьих, я (одурманенный снотворным и лежавший без чувств) дал ему возможность безнаказанно разгуливать по судну. И все-таки я не мог понять, что же это за человек такой (или, быть может, сам дьявол), который, разгуливая в моем камзоле, запросто разделался с тремя здоровыми парнями и при этом не оставил никаких следов. И тут (как внезапная вспышка) в моей памяти снова возникло огромное неизвестное судно, что неслось на нас там, в устье реки, и человек в шлюпке, а на корме у нее лежал большой бесформенный сверток – сверток, так необъяснимо исчезнувший.

– Бог ты мой! – прошептал я. – Вот она, разгадка тайны!

Я долго неподвижно сидел на постели, совершенно подавленный и ошеломленный своим открытием. Потом наконец поднялся, вытащил нож из переборки и потушил фонарь; затем с большой осторожностью широко открыл дверь и так, окутанный кромешной тьмой и ощущая на своем теле надежную кольчугу, стоял, стараясь не дышать, и прислушивался. Но, не уловив ничего, кроме обычного звука работы судна, я в одних чулках, стараясь ступать бесшумно и левой рукой нащупывая себе путь, а в правой сжимая нож, стал красться вперед, по направлению к лестнице. И несмотря на то, что на мне была надета кольчуга, я почувствовал, как холодная дрожь пробежала у меня меж лопаток, ибо то, чего я боялся, было пострашнее ножа.

По лестнице я выбрался на нижнюю палубу (чему был несказанно рад), а затем на верхнюю; и увидел на тихом ночном небе полную луну, окруженную мириадами звезд, и ощутил легкое дуновение свежего, ласкового ветерка. Луна еще не взошла высоко, и, стараясь держаться в тени, я забрался в темное место, туда, где под грот-мачтой хранились шлюпки, и там, скрытый от чьего-либо случайного взора, уселся и, упиваясь великолепием моря и неба, стал ждать возможности встретить Адама и поговорить с ним. Какой же радостью было для меня наблюдать необозримые просторы плавно катящихся волн, в которых отражался мягкий лунный свет, или, устремив взгляд вверх, сквозь беспорядочное нагромождение снастей и канатов, любоваться красотой неба и тысячами звездных огоньков на нем. И, сравнивая все это с тем ужасным, гнетущим местом, откуда я только что выбрался, я пришел в состояние исступленного восторга. И вот когда я сидел так, предаваясь этому радостному и приятному созерцанию, где-то совсем близко, на юте, послышалась нежная, трепетная мелодия, исполняемая на лютне чьими-то умелыми пальцами, и голос, тихий и протяжный; и в этом голосе, как и прежде, слышалась невероятная, волнующая глубина и какая-то необычайная жизненная сила, которая уже однажды приковала мое внимание и которую я узнал бы теперь повсюду. Мне была незнакома песня, что она пела, и все равно она показалась мне удивительно приятной; потом она замолкла и вдруг запела песню, которую я уже слышал однажды:

И вот, слушая это пение, я устремил взор вверх, на небеса, которые вдруг потемнели и затуманились, и вновь понял, как же далека глубокая, страстная жажда жизни от того, что я (в своем слепом эгоизме) задумал и намеревался совершить. «Вот оно, – подумал я, – одно из тех времен, о которых говорил Годби, вот оно, благодатное время звезд, которое многое обещает всем, кому даны глаза, чтобы видеть… всем, кроме меня одного… Ибо, хотя и даны мне глаза, но я все же не могу быть таким, как другие, потому что, отделившись от людей, посвятил себя воплощению лишь одной мысли – мысли о мести. Но даже и с этим, живя с одной только надеждой на будущее, я мог бы быть счастлив».

Так думал я, слушая это пение, и на глаза мои навернулись слезы, так что мне даже пришлось смахнуть их. Но песня кончилась, и я услышал ясно прозвучавший, высокий мужской голос:

– Клянусь, мадам, это просто редкое чудо… что в такую ангельскую ночь сам ангел поет здесь и приводит нас в такое восторженное чувство!

– Честное слово, Джоан, – проговорил другой голос, – ваш кузен своими речами способен всколыхнуть душу кому угодно.

– И это чистая правда. Клянусь вам, мадам! – прибавил третий.

– Ну что ж, джентльмены, – со смехом обратилась она к ним, – а теперь ангелу пора отправляться спать.

Тут я, решив украдкой взглянуть на нее, поднялся, подкрался к грот-мачте, спрятался в тень и заметил, что там уже притаился кто-то другой, и, приглядевшись, узнал рыжего верзилу, которого я недавно хорошенько обработал плеткой. Он не отрываясь смотрел куда-то в сторону юта, и, проследив за его взглядом, я увидел мою леди: она стояла, прислонившись к перилам и подняв глаза к небу, и ее стройная фигура отчетливо вырисовывалась в лунном свете. Так она стояла какое-то время, а наряженные в бархат кавалеры в модных париках окружили ее; тут пришла Марджори, тогда она вздохнула и, ответив на поклоны джентльменов изящным реверансом, смеясь, пожелала им доброй ночи и удалилась, тонкой рукой обняв за пояс Марджори. Тут рыжий верзила издал хриплый вздох, и я заметил, что он, облизывая губы, продолжает смотреть ей вслед, лицо его задергалось, а взгляд был такой похотливый, что ком встал у меня в горле и я сделал шаг в его сторону.

– Это ты, Улыбчивый? – окликнул он, не отрывая от нее глаз. – О-о, приятель, вот это сладкий… ну просто лакомый кусочек…

– Собака! – вскричал я в приступе внезапно охватившей меня ярости.

Он отпрыгнул назад, едва увернувшись от моего удара.

– Ага, это опять ты?! – заорал он и с этими словами прыгнул на меня и со всей силы ударил меня в челюсть, так что я даже закачался.

Забыв об осторожности, я бросился на него и, не обращая внимания на его удары и не давая ему вцепиться в меня мертвой хваткой, я согнул его поперек своего колена и стал душить, а изо рта у меня лилась кровь прямо ему на лицо. Но он отчаянно сопротивлялся и даже трижды крикнул: «Убивают!» Крик его был услышан, и вскоре, казалось, уже весь корабль, подхватив его, огласился громогласным воплем.

Преследуемый топотом множества ног, смешанным гулом голосов и упустив своего противника, под градом ударов я, шатаясь, отступил назад, к мачте.

– Стойте! Все назад! – раздался голос. – Дайте мне пристрелить этого мерзавца!

И в лицо мне уткнулось ружейное дуло, но тут же было кем-то отброшено в сторону – это Адам выпрыгнул из толпы и заслонил меня собою.

– А ну посторонитесь! – приказал он и направил на них пистолет.

Все как один попятились назад, и наступила тишина, которую нарушил удивленный вздох Годби, ружье выпало из его рук, и он уставился на меня, раскрыв рот от изумления.

– Дурачье, какой же это убийца?! – сказал Адам, сердито глядя на толпу. – Это всего лишь… Эй! Пропустите сэра Руперта… дайте пройти капитану!

– Умоляю, скажите, в чем тут дело, капитан Пенфезер? – требовательно спросил сэр Руперт, протискиваясь вперед и на ходу обнажая меч, а за ним – еще трое джентльменов. – Что все это значит? Что это за бунт?

– Да нет, сэр Руперт, это всего лишь бродяга, тайком пробравшийся на судно, и к тому же я знавал его в Англии.

– Ах, вот оно что! – проговорил сэр Руперт, приглаживая локон своего пышного парика. – И как же получилось, что он вступил в ссору с вахтенным?

– Вот, посмотрите, господа хорошие, – закричал рыжий верзила, старательно хрипя и хватаясь за горло в том месте, где я душил его, – смотрите, господа, у меня лицо в крови, да что там, я весь истекаю кровью, этот душегуб чуть меня не прикончил. Я стоял на вахте и ни о чем таком и не помышлял-то, как вдруг откуда ни возьмись появляется он и набрасывается на меня сзади. И он убил бы меня, как убил тех, остальных!

– Эй, смотрите, капитан Пенфезер, – вскричал сэр Руперт, – этот человек просто истекает кровью! И потом, это тяжкое обвинение!

Прислонившись к мачте, я увидел легкую фигурку, бесшумно спускавшуюся по лестнице, и мне захотелось, чтобы она исчезла, но, поняв, что этому не бывать, опустил голову и весь содрогнулся от внезапного порыва гордости.

– Так вы говорите, что знаете этого человека, капитан Адам? – спросил сэр Руперт.

– Да, сэр, это отчаянный малый. Его и леди Брэндон знает… да и вы тоже.

– Ах, вот оно что! Подведите-ка его поближе, я хочу взглянуть на него.

Когда приказание было исполнено, сэр Руперт, выставив вперед обнаженный клинок меча, отпрянул назад.

– Бог ты мой! – вскричал он. – Как этот человек попал на корабль?

– Я же сказал вам, сэр, он пробрался сюда тайком, – проговорил Адам. – Да вы, похоже, хорошо его помните.

– Да, да, очень хорошо помню! – произнес сэр Руперт и слегка похлопал меня своим мечом, в то время как другие держали меня. – Ага… так ты тот самый разбойник, что был на позорном столбе!

– Да! – кивнул я, сердито оглядывая его утонченную фигуру. – И вы были одним из тех, кто пригвоздил меня к нему!

– Да он закоренелый разбойник! – сказал сэр Руперт, тоже, в свою очередь, нахмурившись. – Правильно вы говорите, капитан Адам, это действительно отчаянный головорез, и притом тот самый убийца, которого мы разыскиваем.

Тут я рассмеялся, но Адам незаметно пнул меня сзади.

– Госпожа! – обратился он к стоявшей рядом леди. – По-моему, вы встречали этого человека.

– Да, – с готовностью ответила она. – И в самом деле, кузен Руперт, я знаю об этом… о нем больше вас и могу с твердой уверенностью сказать, что он не убийца… и никогда им не будет!

Тут взгляд ее остановился на мне, и, встретив его, я забыл о своем раненом самолюбии и унизительном положении.

– Сударыня! – молвил сэр Руперт, – ваше нежное женское сердечко не должно выносить сцен вроде этой. Так что отправляйтесь отдыхать и предоставьте все это нам, существам более сурового склада.

– Нет, кузен. Мое, как вы говорите, нежное женское сердечко все-таки способно отличить невинного от виновного. Так вот, перед вами стоит невиновный человек, хотя и пробравшийся на корабль тайком.

– Ну что ж, дорогая кузина, тогда я буду обращаться с ним, как с человеком, без разрешения проникшим на судно. Капитан Пенфезер, наденьте на него кандалы, пусть он пробудет в них до утра. Выполняйте!.. Хотя нет… я сам прослежу за этим.

И без дальнейших разговоров меня повели на глазах у всей команды вниз, в отвратительное помещение рядом с лазаретом (предназначенным для содержания провинившихся), и там оружейник Таффери заковал меня, как полагается, в ручные и ножные кандалы, а Пенфезер и сэр Руперт наблюдали за всем этим и, убедившись, что я безопасен, ушли и оставили меня в темноте наедине со своими мыслями.

Однако вскоре я услышал, как в замке повернулся ключ и вошел Адам с фонарем в руках. Заперев за собою дверь, он поставил фонарь на пол и, сев на скамью, к которой я был прикован, разразился страстным потоком ругательств на английском и испанском языках и даже, как я понял, на каком-то индейском наречии; и должен сказать, я отродясь не слыхивал ни подобных слов, ни того пыла, с каким они произносились.

– Адам, – сказал я, улучив момент, когда он остановился, чтобы перевести дух, – просто трудно поверить, что ты когда-то был студентом богословия!

Он искоса посмотрел на меня и покачал головой. – У тебя лицо в крови, Мартин. Ты не ранен?

– У меня в животе пусто, Адам.

– Ну, это-то я предусмотрел, приятель. Сейчас придет Годби и принесет тебе поесть. Вот что, я освобожу тебя от кандалов на некоторое время, хотя мне придется снова заковать тебя, чтобы утром тебя нашли в том же виде.

С этими словами он вынул из кармана ключ и освободил меня.

– Ах, Мартин, – молвил он, пока я потягивался, – и надо же было тебе устроить всю эту заваруху на палубе прямо перед самым нашим носом! В скверную историю ты попал. Вот я и думаю, как мне теперь тебя вызволять из нее. Тут было совершено убийство, и знаешь, этот самодовольный напыщенный капитан вбил себе в башку, что ты и есть убийца… да-а, и самое скверное, что все до одного на судне думают точно так же. Все, кроме Годби и меня.

– И моей леди! – сказал я.

– Да. Это правда, приятель! Она заступилась за тебя, и, как я догадываюсь, у нее есть на это причина.

– Интересно, Адам, как ты мог догадаться?

– Да просто сопоставил одно с другим. Но даже если и так, друг; даже если она будет защищать тебя… все равно, что может сделать она, или Годби, или я, когда вся команда просто обезумела от панического страха!.. Понимаешь? Страха! И в этом нет ничего удивительного, Мартин! Смерть сама по себе скверная штука, убийство еще хуже, но когда исчезают трое крепких парней, да притом без всякого следа…

– А что, Адам, и в самом деле не осталось следов?

– Нет, приятель. Никаких!

– И никакой крови?

– Ни пятнышка, приятель!

– А скажи, Адам, нет ли на корабле кого-нибудь с раненой рукой?

– Никого, насколько мне известно. Я дважды за эти дни выстраивал на палубе всю команду… всех до единого, но не заметил ничего особенного, кроме порезанных пальцев да испачканной одежды… А ведь у меня зоркий глаз, Мартин. А почему ты спрашиваешь?

– Потому что у того, кто разделался с этими тремя парнями, ранена рука, Адам… во всяком случае, она была в крови.

– Рука, говоришь, – сказал Пенфезер, понизив голос. – Не знаешь, это была правая рука, а?

– Да. Правая, – кивнул я в ответ. – Отпечаток огромной правой руки.

– Так-так, – сказал Адам, пощипывая подбородок. – Значит, говоришь, правая рука. Да? И где, ты говоришь, был отпечаток?

– У меня под постелью.

– Под постелью, Мартин… Под твоей постелью!

Он затаил дыхание, поднялся и стоял так некоторое время и прищурившись смотрел на меня, все так же пощипывая подбородок.

– Да-да, Адам, у меня под постелью. Это единственное место на всем судне, которое вам даже не пришло в голову обыскать… именно там он прятался, а я лежал чуть выше, усыпленный снотворным!

– Снотворным?! – воскликнул Адам, сжав зубы. – Вот оно что… снотворным… Какой же я был дурак, что не догадался раньше!

И тут он погрузился в молчание и стоял бездвижно, лишь по-прежнему пощипывая жилистыми пальцами подбородок и тупо уставившись в пол. Тогда я поведал ему о своих бредовых снах и зловещих видениях, о моем растущем страхе и подозрениях, о глазе, наблюдавшем за мною через отверстие в стене, и о человеке в шлюпке, на борту которой был бесформенный сверток, исчезнувший сразу же после нашего столкновения с неизвестным судном там, в устье реки.

– Господи! – произнес наконец Адам. – Вот и раскрытие тайны! Теперь все ясно как божий день! Эх, Мартин, похоже, мы взяли на борт дьявола!

– У которого вместо руки стальной крюк. Да, Адам?

– И все-таки, Мартин, и все-таки, – проговорил он, искоса посмотрев на меня, – если мы будем продолжать поиски, то думаю, Провидение нам поможет…

– Как ты говоришь? – спросил я. – Провидение?

– Да, Мартин… если только мы будем продолжать поиски!

Тут он обернулся на легкий стук, открыл дверь, и я услышал голос Годби.

– Входи, Годби, входи, – обратился к нему Адам. – Здесь только Мартин.

– А-а, – охотно приветствовал его я, – заходи, Годби Дженкинс-Господь-Свидетель, который был моим другом.

Он вошел, впрочем весьма неохотно, и ни разу даже не взглянул в мою сторону.

– Вот, я принес, кэп, – произнес он и, поставив еду и питье, повернулся, чтобы уйти.

– Ну что, Годби, не хочешь перемолвиться словечком с несчастным убийцей? – сказал я.

Но он угрюмо покачал головой, все так же не глядя на меня. А Адам стоял, пощипывая подбородок и внимательно оглядывая нас поочередно своими сверкающими глазами.

– Как? Так и уйдешь, не промолвив и словечка? – обратился я к нему, увидев, что он направляется к двери.

– Да, – ответил он, продолжая не глядеть в мою сторону.

– Последний раз ты расстался со мною в большой спешке, Годби.

– Да. Это так!

– Тогда расскажи нам почему… Ну! Говори!

– Нет-нет, Мартин. Я не могу! – ответил он и, козырнув Пенфезеру, поспешил удалиться.

– Так-так! – сказал Адам, заперев за ним дверь. – Что это за загадки еще такие? А, Мартин?

– Все дело в моем камзоле. Случайно взяв его в руки, Годби обнаружил на нем пятна крови и, не долго думая, вообразил, что я и есть тот самый неизвестный убийца. Подозрение Годби разрушило его веру в меня, и нашей дружбе пришел конец.

– А знаешь, Мартин, его подозрения небезосновательны, если учесть, что из-за этой чертовщины, снотворного и всего такого прочего ты вел себя довольно странно последнее время и больше обычного избегал человеческого общества.

– И все-таки, – молвил я, нахмурившись и протянув руку к еде, – Годби мне больше не друг. А ты?.. Что ты скажешь обо всем этом?

– Думаю, приятель, что твоего окровавленного камзола и того мрачного вида отчаянного висельника, который ты старался себе придать, будет достаточно, чтобы повесить тебя по крайней мере раз десять. Вот что я скажу. Ясно только одно: ты должен бежать с корабля.

– Я не могу, Адам!

– За кормой привязан баркас. На нем запас провизии, и он готов к отплытию.

– Ну и что?

– А то, Мартин, что ты таким образом сможешь спастись.

– И все-таки я останусь здесь! – решительно заявил я. – Я не убийца!

– Но тебя собираются повесить и повесят! Как ты не хочешь этого понять?

– Ну и пусть!

– Все это прекрасно, приятель. Но как я уже сказал, баркас привязан за кормой, он надежен, и на нем есть хороший запас. Луна зайдет через час…

– Ну и что из этого? – спросил я.

– Так тебе будет легче незамеченным проскользнуть за борт.

– Ни за что на свете! – воскликнул я.

– И судьбе было угодно, Мартин, сделать так, что остров Бартлеми – наш остров – лежит всего-то в каких-нибудь восьмидесяти милях к юго-западу отсюда. Там при помощи карты, которую я дам тебе, ты найдешь наше сокровище. Золото не трогай, а возьми только четыре сундука с драгоценными камнями…

– Ты напрасно тратишь время, Адам!

– Погрузишь их на баркас, приятель, и переправишься на другой остров, что лежит в одном дне пути к югу…

– Послушай, Адам, – сказал я, сжимая кулаки, – запомни раз и навсегда: я не покину этот корабль, что бы ни случилось.

– Да, конечно. Но тебе придется сделать это, приятель.

– Э-эй, так ты собираешься заставить меня?

– Не я, Мартин. Обстоятельства заставят.

– Какие еще обстоятельства?

Тут Адам вскочил, потому что внезапно раздался тихий стук в дверь.

– Кто там? – вскричал он и тут же прошептал мне на ухо: – Это она, Мартин. Как я и предполагал. Хотя и раньше, чем я ожидал… надо снова заковать тебя.

И с невероятной быстротой он надел на меня и защелкнул кандалы, убрал в темный угол блюдо с едой и бутыль и направился к двери.

– Кто там? – грубовато спросил он.

Услышав за дверью приглушенный голос, он повернул ключ, широко раскрыл дверь и быстро отступил назад, сняв шапочку и поклонившись.

– Любезный капитан Адам! – мягко обратилась она к нему. – Умоляю, оставьте нас одних на некоторое время и никого сюда не пускайте.

Адам снова низко поклонился, при этом лукаво посмотрев на меня, и вышел, закрыв за собою дверь.