Я не собираюсь описывать здесь подробно все незначительные, второстепенные события, произошедшие с нами за это время, иначе мое повествование оказалось бы слишком длинным и чересчур утомительным для читателя. Достаточно сказать, что хорошая погода, предсказанная Годби, действительно установилась, и день за днем мы продвигались вперед, подгоняемые попутным ветром. Однако, несмотря на безоблачную погоду и благоприятный ветер, недовольство в команде быстро росло, ибо огромный неизвестный корабль по-прежнему продолжал преследовать нас, – одни считали, что за нами гонятся кровожадные пираты, другие же думали, что это корабль-призрак и что теперь мы обречены на гибель.

Что же касается меня, то ни один несчастный еще не оказывался в таком плачевном положении. Заключенный в зловонную темницу, куда не проникал ни один луч солнца, лишенный всякого человеческого общения, я почти одичал; страшные, болезненные фантазии роились в моем мозгу и, казалось, приобретали реальные очертания, громоздясь где-то совсем близко, в зловонном мраке; это были очертания ужаса и насилия, рожденные моим собственным жаждущим мести воображением. Это было невыносимое время, время продолжительного, тревожного забытья, отвратительных сновидений и болезненных пробуждений, время угнетенного состояния и боязни встретиться с людьми, так что, когда Годби или Адам спускались, чтобы принести мне все необходимое, я прятался и ждал, когда они уйдут, а потом в изнеможении падал на постель и долго лежал, думая лишь о мести, вынашивая в голове греховные замыслы и радуясь тому, что с каждым часом я приближаюсь к их осуществлению.

И тогда же у меня вдруг появилось смутное чувство, что я здесь не один и что, помимо моей расшатанной, скрипучей двери, здесь есть еще один звук – едва уловимый звук чьего-то присутствия, что где-то рядом есть некто, который прячется во мраке и наблюдает оттуда за мною бдительным оком, прислушивается к малейшему моему движению и бесшумно следует за мною по пятам, куда бы я ни пошел. Смутное мое предчувствие все росло и росло, так что теперь я уже не мог забыться в лихорадочном сне, а только лежал, затаив дыхание, вслушиваясь в доносившиеся сверху звуки непрекращающейся работы судна, пока вдруг не раздавалось где-нибудь рядом крысиное попискивание или какой-нибудь непривычный шорох за дверью, приводивший меня в состояние панического страха, так что даже пот выступал у меня на лбу.

Чтобы хоть как-то бороться с этими болезненными фантазиями, я привык тайком выбираться из своего зловонного укрытия в самую темную пору ночи и бесшумно бродить по кораблю, где все было бездвижно, кроме меня самого да сонной вахты у руля. И все-таки, куда бы я ни направлялся, мне казалось, что по пятам за мною, прячась в темноте, кто-то крадется, и у себя за спиною я неизменно чувствовал чье-то пугающее, безмолвное и невидимое присутствие. Ночь за ночью я бродил по кораблю, крепко сжимая нож, что висел у меня на поясе, напрягая слух и пристально вглядываясь в каждый темный угол и в каждое малейшее пятнышко тени.

И вот однажды ночью, притаившись возле пушки на твиндеке, я вдруг заметил какой-то смутный, едва различимый во мраке силуэт, который легко и бесшумно проскользнул мимо меня на лестницу, ведущую на верхнюю палубу. Сжимая в руке нож, я бросился за ним, но второпях споткнулся обо что-то и упал, но, тут же в пылу погони взобравшись по лестнице вверх и оказавшись в лунном свете, я поспешил вперед и лицом к лицу столкнулся с Адамом.

– Ах ты, мерзавец! – вскричал я и, занеся нож, прыгнул на него.

Но он с невероятной быстротой отскочил в сторону, выставил вперед ногу, и я, споткнувшись об нее, растянулся.

– Ну-ну, приятель, полегче! – проговорил он и приставил пистолет к самому моему носу. – Господи, Мартин! Что ты здесь делаешь?

– Так это ты ходил за мною по пятам, да? Ты? Отвечай! – задыхаясь, проговорил я. – Это ты повсюду крадешься и шпионишь за мною? Ты? Говори!

– Я не крадусь и не шпионю за тобой, Мартин.

– Это ведь ты только что взобрался на мостик!

– Нет, Мартин. Не я.

И, глядя на него, я понял, что он говорит правду, и тут страх с новой силой охватил меня.

– И ты никого не видел здесь, Адам? Никакого силуэта, бесшумно проскользнувшего по лестнице?

– Я не видел ничего и никого, кроме тебя, Мартин.

– Ну, тогда, – произнес я, сжимая виски, – тогда, значит, я сошел с ума!

– Как это, друг?

– Меня преследуют… за мною подглядывают… шпионят, и когда я сплю, и когда бодрствую!

– Погоди. С чего ты это взял? – спросил он, наклонясь, чтобы попристальнее разглядеть меня, все еще распростертого на полу.

– Я чувствую это… Это продолжалось все эти дни, а сегодня ночью я сам убедился в этом. Говорю же тебе, меня преследуют!

– Кто, приятель?

– Вот именно, кто?! – вскричал я. – Кто… или что это? Оно беззвучно крадется за мною в темноте, наблюдает и слушает. Оно проскочило по лестнице вон туда, еще мгновение – и я бы увидел его отчетливо…

– Но я ничего не видел, Мартин. Здесь нет ни души, кроме вахтенного там, впереди, рулевого на корме и меня.

– Тогда я и в самом деле сошел с ума!

– Не ты один, приятель, не ты один. Это все из-за одиночества и темноты, они со многими людьми творили подобное. Так что пора кончать с этим, Мартин! Ведь предложение леди насчет работы остается в силе, так что ты можешь стать моим помощником. Скажи только слово, и…

– Нет! – с силой проговорил я. – Я не собираюсь состоять на службе у проклятых Брэндонов!

И с этими словами я поднялся на ноги и поспешил снова убраться в темноту.

Дни тянулись, похожие один на другой, я уже перестал обращать внимание на время, и моя лихорадочная нетерпеливость сменилась тяжелой депрессией, которая охватила мои тело и рассудок; и я, уже больше не впадая в тревожное забытье, я мог часами бездвижно лежать, тупо уставившись в тусклое пламя фонаря или глядя в темноту моргающими, словно незрячими глазами.

Странная тошнота и слабость (как я уже говорил), охва тившие меня в силу моего пребывания в нездоровом замкнутом пространстве, случились со мною весьма некстати, как вы сейчас увидите. Потому что вскоре произошло нечто такое, что раз и навсегда вывело меня из состояния апатии и спасло от медленной, мучительной смерти, и не только меня одного, но и других; а случилось вот что.

Однажды, когда я лежал, находясь на грани между сном и явью, мой взгляд совершенно случайно упал на отверстие от сучка в противоположной деревянной переборке, которому (как я уже рассказывал) я придал вид большого глаза. И вот, уставившись на него, я вдруг почувствовал, что глаз этот словно ожил и как бы глядит на меня. Все еще продолжая тупо смотреть на него, я мало-помалу начал осознавать, что в нем есть нечто странное, и, когда пригляделся повнимательнее (а это была всего лишь дырка от сучка), глаз этот вдруг мигнул. Подумав было, что это всего лишь работа моего нездорового воображения или просто блики света, я продолжал лежать, не двигаясь и наблюдая за ним из-под опущенных век, и вдруг увидел, как он снова моргнул, и тогда я понял, что это самый настоящий человеческий глаз, который, сверкая, смотрит на меня через дырку в стене. Сейчас это может показаться крохотным, ничего не значащим фактом, но в тот момент для меня (чьи нервы были напряжены из-за длительного пребывания в темноте и одиночестве) подобная вещь была в крайней степени значительной.

Наверное, целую минуту глаз этот пристально, не отрываясь, с пронизывающей силой смотрел на меня, а потом вдруг пропал; а во мне все вдруг задрожало, сердце отчаянно забилось в необъяснимом страхе, так что я даже удивился тому, что способен прийти в такое волнение. Подпрыгнув во внезапном порыве ярости, я распахнул дверь и бросился вперед, но споткнулся обо что-то и упал и, лежа на полу, ушибленный и ошеломленный, услышал только, как где-то рядом в темноте тихонько шлепнулась крыса и быстро побежала прочь. Я вернулся на свою койку и погрузился в мрачные раздумья. И чем дольше я размышлял, тем яростнее становился мой гнев при одной только мысли, что кто-то осмелился шпионить за мною.

Я как раз пребывал в самом мрачном расположении духа, когда пришел Годби и принес мне еду. Он закрыл шаткую дверь, уселся на бочонок, который служил мне стулом, и склонился, чтобы получше разглядеть меня.

– Мартин, – обратился он ко мне почти шепотом, – проснешься ты, наконец?

Вместо ответа я от души выругался.

– Погоди ты, друг! – проговорил он, качая головой. – Знаешь, Мартин, сдается мне, дьявол поселился у нас на судне.

– Ну и что из этого? – сердито спросил я. – И поэтому надо подглядывать за мной и шпионить, да? Тоже мне нашли зрелище!

– Постой-ка, друг, подглядывать за тобой, ты сказал?

– Да, пялиться на меня вон в ту дыру. Не знаю, кто из вас этим занимается, ты или Пенфезер.

– Никогда не знал, что там есть дыра, Мартин, – все так же тихо проговорил он, разглядывая отверстие. – А что касается капитана Адама, то эти два дня его тут и поблизости-то не было. Но все одно к одному, друг, все одно к одному… у нас на судне нечистая сила. Вот взять хотя бы и глаза, что следили за тобой, Мартин. Кто это может быть, как не тот самый призрак, что бродит по ночам по всему кораблю и убивает лучших людей?

– Что ты такое городишь? – спросил я, протягивая руку к пиву, которое он принес. – О каких еще призраках ты говоришь?

– Что это там? – прошептал он и вскочил, услышав шорох за дверью.

– Всего лишь крысы. Успокойся ты!

– Господи, Мартин! – проговорил он, оглядываясь по сторонам. – Это опасное место. Не понимаю, как ты можешь оставаться здесь.

– Я знавал места и похуже! – ответил я.

– Так ты, стало быть, не веришь в привидения, Мартин?.. В разные там призраки и духи, а?

– Нет. Не верю!

– Знаешь, Мартин, в команде среди матросов был странный разговор, будто есть здесь что-то и будто обитает оно на твиндеке…

– Да-а, я такого много понаслушался! – кивнул я в ответ. – Вот что, я сам недавно бродил по кораблю.

– И что, друг, не видел ты ничего такого? А?

– Нет. А что я должен был увидеть?

– Кто знает, Мартин! Здесь не то что на земле. В этой необъятной водной пустыне таится множество загадочных и опасных вещей, которые выше всякого человеческого разумения, и любой моряк… эй, что это там? – проговорил он, сдерживая дыхание, и, выхватив нож, вскочил. – Как будто кто-то ходит без обуви, Мартин… этот крадущийся дьявол… опять он здесь!

С этими словами он распахнул дверь, и я увидел, как сверкнул его нож, когда он прыгнул в темноту, а я принялся большими глотками пить эль. Вскоре он вернулся, осторожно закрыл дверь и, опустившись на перевернутый бочонок, нахмурился.

– Да успокойся ты, Годби, – молвил я. – Какие тут могут быть призраки?

– Тише, друг… говори тише! – прошептал он. – Господи, Мартин, боюсь, это хуже, чем призраки! Чтоб меня псы задрали! Знаешь, друг, какие скверные, кровавые дела творятся у нас на судне за эти последние две ночи!

– Как это, Годби? – спросил я и тоже понизил голос, встретив его взгляд.

– Я говорю вот о чем, эта штука… зови ее как хочешь – призраком или еще чем – забрала уже троих за эти две ночи. Перкс из Детфорда, Маклин из Лейта и корнуэллец Треливинг… все трое отличные ребята, Мартин… и все трое пропали, исчезли, просто сгинули! И знаешь, друг, без всякого следа! Никто не знает, куда они делись.

– Как это – пропали? Имеешь в виду за борт?

– Нет, Мартин, я имею в виду – пропали, и все тут! И все в одно и то же время, во время ночной вахты… в самый сонливый час, Мартин, прямо перед рассветом. И это в ясную-то ночь, при спокойном море, эти люди исчезли, и никто не знает куда. Все они были первоклассные моряки, и им можно было доверять. И теперь, Мартин, напрашивается вопрос, кто будет следующим.

– А ты уверен, что они пропали?

– Да, Мартин, мы искали их по всему кораблю, и наверху и внизу, кроме только твоей каморки… и ты бы знал это, если бы спал поменьше.

– А что, я действительно так много спал?

– Друг, с тех пор, как ты пришел на судно, ты, похоже, только этим и занимаешься. Весь вчерашний день, насколько я помню, ты проспал не пошелохнувшись, и даже не притронулся к еде. Я это точно знаю, потому что, когда мы обшаривали судно, я только и делал, что заглядывал к тебе, но ты лежал, и можно было подумать, что ты покойник, если бы не твой храп.

– Да-а, странное дело, очень странное! Потому что до того, как я пришел на это судно, Годби, я всегда спал очень чутко.

– Ну, еще бы, ведь здесь такая вонь… тьфу ты! Тебе нужно подняться наверх и хорошенько продышаться на свежем воздухе, приятель.

– Так ты говоришь, вы искали этих людей повсюду… даже здесь?

– Да. И наверху, и внизу. Прочесали все переборки от трюма до кильсона!

– И что, все это время я спал?

– Как бревно, Мартин.

– И тяжело дышал?

– Да-да, друг, можно даже сказать, стонал… да так, знаешь ли, что кровь стыла в жилах!

– И ни тебе, ни Адаму, ни кому другому не пришло в голову обыскать эту мою конуру?

– Бог с тобой, Мартин! Как можно тут спрятать троих человек?

– Троих человек? Да-а, и вправду! – произнес я, обхватив голову, чтобы хоть как-то остановить беспорядочную круговерть мыслей, нахлынувших на меня.

– Поднимись наверх, друг. Там сейчас чудный вечер, и весь честной народ теперь ужинает. Поднимись на воздух.

– Ладно, – согласился я, – это прочистит мои мозги. Ведь мне нужно подумать, Годби, мне нужно подумать. Дай мне мой камзол, – попросил я, так как вдруг почувствовал сильный озноб.

Годби взял камзол и протянул его мне; но вдруг уронил его и, попятившись, уставился на него, не говоря ни слова; а я сидел на постели, сжав руками голову, и в мозгу моем все кружилось от страшной мысли, которая вдруг посетила меня. И прежде, чем мысль эта успела принять ужасающую форму, прежде, чем я смог осознать ее суть, и прежде, чем страшное подозрение вылилось наконец в безусловную уверенность, я услышал, как Годби издал хриплый вздох удивления и, осторожно нащупав у себя за спиною дверь, открыл ее, одним прыжком очутился в темноте и, спеша и спотыкаясь, скрылся из виду.

Но я даже не обратил внимания на его странное, неожиданное бегство, я был ошеломлен, потому что вдруг осознал, что весь тот ужас, который наполнял мои жуткие сновидения и мрачные часы моего болезненного бодрствования; весь этот ужас (если, конечно, мои страшные подозрения были правдой) в конце концов оказался вполне реальным и что надо мною нависла смертельная опасность.

И я лихорадочно принялся искать подтверждения этой правде и потянулся за фонарем. Запутавшись ногами в камзоле, который уронил Годби, я быстро поднял его; но, поднеся к свету, тут же уронил снова (так же как и Годби) и, уставившись на него, почувствовал, как мурашки поползли по всему моему телу, потому что на его рукаве от запястья до самого локтя я увидел огромное темное пятно – отвратительное пятно свежей крови.