Я проснулся в страхе и, вскочив, стал шарить в кромешной тьме под подушкой, пока пальцы мои не наткнулись на ножны, и, вытащив нож, я притаился и ждал, сам не зная чего, ибо все вокруг заполнилось ужасными звуками: стонами, криками и какими-то протяжными жалобными причитаниями. Потом вдруг мой панический страх сменился внезапным осознанием, и, убрав нож, я зажег при помощи кремня фонарь, и мне стало ясно, что эти мрачные звуки на самом деле не что иное, как скрип и треск крепкого корабля, который, напряженно работая всеми снастями, выходит в открытое море. Вслушиваясь в голоса скрипящих на все лады снастей и чувствуя, как судно качает и бросает из стороны в сторону, я понял, что мы уже вышли из речного устья. Вспомнив о повреждениях, которые мы получили от столкновения с огромным черным кораблем, я очень удивился и, взяв фонарь, решил пробраться на палубу, чтобы посмотреть, ночь сейчас или день и где мы находимся, ибо здесь, в недрах корабля, всегда была ночь. И вот, взяв (как я уже сказал) фонарь, я остановился, так как все звуки наверху заглушил радостный крик, и в дверную щель я увидел мерцающий свет. Я открыл дверь и увидел Годби, вперевалочку направляющегося ко мне.

– Ну, друг Мартин, – сказал он, присаживаясь на мое ложе и ставя передо мной еду и питье, которые принес, – что, проснулся, наконец?

– Долго я спал, Годби?

– Ты спал, Мартин, целых тридцать часов подряд.

– Тридцать часов?

– Чтоб мне треснуть!

– Как странно! – удивился я, берясь за флягу, которую он принес, так как чувствовал, что во рту у меня пересохло, а в голове все пульсирует.

– Ну вот, друг, устье мы прошли вот уже как двенадцать часов, а может, и больше. Ох и судно же у нас, Мартин!.. Ходок что надо! Идет точно по ветру и так слушается руля! И капитан Адам ему под стать, чтоб меня разорвало!

– Странно, что я спал так долго! – сказал я, обхватив голову, которая у меня просто раскалывалась от боли.

– А почему бы тебе и не поспать, приятель, сколько хочется? Ну что здесь еще можно делать в такой темноте? – проговорил он, придвинув ко мне еду. – Что, аппетита нету? Да, Мартин?

Я покачал головой.

– Бог ты мой! Это все из-за темноты и из-за этой проклятой вони. Знаешь, друг, пойдем-ка наверх. Не бойся – все будет шито-крыто. Господа все еще никак не привыкнут к качке, да они и не вылезут, пока ветер держится, так что послушай совета Годби, Мартин, – пойдем наверх.

Я охотно поднялся и побрел к лестнице, с удивлением заметив, пока взбирался, что ноги и руки совершенно не слушаются меня. И чем выше я поднимался, тем сильнее чувствовал качку и тряску, так что, выбравшись наконец на палубу, я не удивился, обнаружив, что вокруг бушует непогода и целые тучи белых брызг, вырываясь из свистящего мрака, то и дело хлещут о борт, а ветер все крепчает, резко и пронзительно завывая и разгуливая по снастям судна.

Укрывшись под фальшбортом, прямо под самой шканцевой лестницей, я высунулся, чтобы оглядеться и глотнуть чистого воздуха, так что вскоре тяжесть прошла и в голове у меня прояснилось. Сквозь клочья облаков то и дело выглядывала луна, и в ее бледных лучах я мог видеть гигантские раздутые пуза парусов, нагромождение многочисленных снастей и неясные очертания накреняющегося из стороны в сторону полубака, когда величественное судно то поднималось на гребень волны, то пропадало в густом облаке пены.

– Хорошо идет, Мартин! – проорал Годби мне в самое ухо. – Корабль что надо, приятель!

– А где Адам? – спросил я.

– А-а, на полуюте. Пошел вздремнуть, и это впервые за все время, как мы снялись с якоря. Знаешь, Мартин, он вбил себе в голову, что нас могут преследовать!

– Преследовать?! Бог ты мой! Кто же?

– Да этот огромный черный корабль, что треснулся об нас… Да, он так считает, чтоб меня живьем поджарили! Ну, пойдем.

С этими словами Годби взобрался на шканцы, а я последовал за ним и, поднимаясь по лестнице на корму, прямо над нами увидел Пенфезера, пристально всматривающегося в даль.

– А-а, это ты, приятель? – сказал он, уводя меня с ветра. – Посмотри вон туда. Не видишь ты никакого паруса, Мартин?

Я посмотрел вдаль, где в полумраке громоздились неясные очертания пенящихся волн.

– Хоть что-нибудь видишь ты, Мартин?

– Нет. Ничего, Адам!

– Подожди, пока не выглянет луна, приятель… ага, вот теперь смотри!

Когда стало светло, я окинул горизонт, насколько хватало взора, и вдруг увидел, как вдалеке мелькнули паруса и тут же снова пропали, когда туча закрыла луну.

– Ну что, Мартин? Видел?

– Да. Отчетливо! – ответил я.

Тут Пенфезер одним прыжком очутился возле рулевого, раздался хриплый рев рупора, и сразу же все палубы ожили и заполнились темными, снующими фигурами, воздух огласился криками и дружными возгласами матросов, и «Верный друг», послушный его командам, качнулся, изменив курс.

– Годби, – сказал Адам, указывая в сторону компаса, – если мы сейчас выдержим, то нам удастся подойти поближе к проклятому судну и, когда забрезжит рассвет, узнать о нем побольше.

– Есть, кэп… А потом что?

– А потом ты возьмешь одну из своих длинноствольных пушек и покажешь, на что ты способен.

– Бог ты мой, кэп! Вот это, я понимаю, дело! – вскричал Годби, радостно подтягивая свой широкий пояс. – Все, что мне нужно, так это хорошая наводка, и тогда пусть пощады не ждут!

– У тебя, Годби, ночная вахта, так что я пойду вздремну немного, – проговорил Адам. – Только смотри, разбуди меня, как только покажется его корпус. Что же касается тебя, Мартин, то ты, я думаю, поспал достаточно, а?

– Так-то оно так, да все равно спать хочется! – ответил я.

– У меня там есть запасная постель, друг, так что если хочешь…

– Нет, Адам. Я лучше постою с Годби.

– Ладно. У тебя зоркие глаза, Мартин… пусть они поработают! – проговорил он и стал спускаться по лестнице.

Расхаживая туда и обратно рядом с Годби по просторной корме, я вдруг осознал, что «Верный друг» полностью погружен во тьму и что во всю его длину от носа до кормы на нем не светится ни единого огонька.

– Как же так, Годби? – удивился я, указывая на смутные очертания огромных кормовых фонарей, висевших над нами.

– А-а, это приказ капитана, Мартин! Эти две ночи мы шли без огней, и если это тот же корабль, то он идет за нами по запаху, да-да, друг, по запаху. Как же так, спросишь ты. И я тебе отвечу – прошлой ночью он был хорошо виден, так как догнал нас еще днем; тогда, погасив огни и увеличив скорость, мы оторвались от него. На рассвете его не было, и вот… сейчас он опять идет за нами… если это, конечно, тот же самый корабль.

– Это мы узнаем через час или около того, Годби.

– Да, Мартин. Но если он только нюхом не почует, что мы приближаемся, ему ни за что не удастся удрать от нас. Но мы сможем догнать его, если только пойдем просторно или встанем в крутой бейдевинд.

– Как это – «просторно»? Выражайся понятнее, Год-би. Я же не моряк!

– Ничего, друг, со временем научишься понимать! Вот слушай, «просторно» значит «свободно», а «свободно» значит «при попутном ветре», а «при попутном ветре» значит, что он дует в корму, а это значит, что мы уходим под ветер и он остается у нас за кормой. А «встать в крутой бейдевинд» значит держаться против ветра. Ну, теперь понятно?

– Годби, мне просто не верится, что ты тот самый коробейник, с которым я познакомился в пивной Роджера.

– Ну, знаешь, Мартин, я такой человек, который умеет приспосабливаться к обстоятельствам. Дай мне тюк с товаром, и я буду коробейником и даже буду находить в этом радость; дай мне корабль, и я буду моряком и с удовольствием буду заниматься этой работой, я ведь неплохо разбираюсь в любых снастях, Мартин, а уж пушки! Тут, Мартин, меня хлебом не корми! Пятнадцать лет я бороздил моря и многому научился. Так что теперь я не только канонир, но и помощник капитана и во всех делах на судне знаю толк… и вместе с тем я все тот же коробейник, которого ты встретил тогда в пивной.

– И, будучи другом Бима, так мало знал об Адаме Пенфезере?

– Да, мало, Мартин. Джоэль не очень-то разговорчив… но похоже, Джоэль когда-то состоял в Береговом Братстве, и капитан Пенфезер однажды спас ему жизнь, но это было очень давно. Потом Джоэль вернулся домой, женился и занялся беспошлинной торговлей. Да чем он только не занимался! И вот однажды, совсем недавно, в «Кружку эля» явился капитан Адам, ничуточки не изменившись за все эти годы, если не считать поседевших волос. А знаешь, Мартин, похоже, дождь начинается…

– И ветер! – прибавил я, когда качающийся корабль потонул в ревущем порыве.

– Нет, Мартин, – возразил Годби, стараясь перекричать свистящий шум налетевшего ветра. – Какой это ветер? Всего лишь ветерок, легкий и веселый!

Ночь постепенно таяла, и порывы ветра понемногу стихли, а на востоке показались слабые проблески тусклого света, который все разгорался, пока не стали видны черные рваные клочья туч, проносившихся над качающимися мачтами нашего корабля, а вокруг волновалось бескрайнее море. Когда рассвело, я стал пристально всматриваться в даль, насколько хватало глаз, но нигде, по всему горизонту пенящихся вод, так и не увидел никакого судна.

– Эх! – сказал Годби, тяжело вздыхая. – Видать, не придется сегодня порезвиться моим пушечкам, Мартин.

– И все-таки, – проговорил я, несколько озадаченный, – куда же он делся? Ведь на таком расстоянии он не мог заметить, что мы изменили курс, и притом была кромешная тьма, а мы шли без огней.

– Может, он все-таки учуял нас по запаху, а? Как ты считаешь? У меня просто в голове не укладывается, чтоб мне пеньки в рот напихали!

Взошло солнце, осветив своим сиянием низкое небо и мятущийся океан, и теперь клочья туч на небе развевались, словно знамена, расшитые пурпуром и золотом, а пенящиеся валы отливали всеми цветами радуги; и я стоял, замерев в благоговейном восторге перед этой величественной картиной.

– Люблю я славную, добрую землю, Мартин, с зелеными лужайками, с ее душистыми цветами, где человек может отдохнуть от трудов своих праведных, но здесь… смотри, друг… какая здесь величественная красота! Сколько раз любовался я ею, с восходом солнца и на закате! И знаешь, я вспоминаю, сколько славных кораблей и сколько замечательных парней спят сейчас вечным сном там внизу под нами. И в такие минуты, Мартин, мне кажется, что вся эта красота, что предстает перед нашим взором, всего лишь роскошный саван, который будет окутывать их вечно. Упокой, Господи, их души! Кстати, ветер меняется, а значит, погода будет хорошая, и мне надо держать по ветру. А ты пока разбуди капитана Адама. – И, сложив руки рупором, Годби проорал, стараясь перекричать ветер: – Эй, на вахте! Брасопить реи! Выбрать снасти!

Я пересек палубу и на лестнице, ведущей на корму, встретил Адама – его красная матросская шапочка была низко надвинута на самые уши, а под мышкой он держал подзорную трубу.

– Так я и думал, Мартин, – сказал он, пощипывая подбородок и хмуро оглядываясь назад, в подветренную сторону, – он тоже изменил курс.

– И все-таки, Адам, откуда он узнал, что мы изменили курс, ведь было темно?

– Очень просто, приятель. По огню…

– Но мы шли без огней, Адам.

– И все-таки кто-то на нашем судне сигналил этому черному кораблю фонарем. Это вне всякого сомнения!

– Но почему он идет за нами? Как ты думаешь?

– Все потому же. За мною давно уже следят и преследуют меня повсюду. Пойдем, я тебе что-то расскажу. Год-би! – сказал он, обращаясь к Годби, который стоял рядом с рулевым. – Ложись на прежний курс. Насколько я помню, следующим заступает на вахту Меррилиз. Скажи ему, чтобы предупредил меня, как только покажутся марселя проклятого судна.

– Так что же, – спросил я, спускаясь вместе с ним с высокой кормы, – ты думаешь, он опять будет нас преследовать?

– Я в этом уверен, Мартин! – мрачно ответил он и провел меня в небольшую каюту, расположенную под брамселем, где справа и слева стояли койки, а посредине стол, заставленный календарями, глобусами, картами, астролябиями и прочими навигационными принадлежностями. На полках вдоль стен ровными рядами выстроились всевозможные ружья, мушкеты и запалы к ним. – Да-а, приятель, – сказал он, заметив, что я внимательно разглядываю все это, – все ружья, и те, что здесь, и те, что хранятся на складе боеприпасов в кормовой рубке, находятся всегда в готовности, я всегда держу порох сухим, потому что я человек осторожный. Понимаешь? Садись, Мартин! Теперь что касается того черного корабля. Во-первых, его столкновение с нами там, в устье реки, конечно, не было случайностью, Мартин. Хотя до сих пор не знаю, что ему могло быть от нас нужно, и это меня беспокоит. Во-вторых, когда его начало относить от нас, на его борту я увидел не кого иного, как Скрягу. Я нажал курок, но было уже поздно, и я попал в руку другому мерзавцу. В-третьих, когда мы устранили повреждения и вышли из устья, что мы увидели, как не этот же самый черный корабль, который только и поджидал, как бы пристроиться сзади и пойти за нами по пятам. И вот с тех пор он преследует нас и будет преследовать всегда, пока мне не удастся вынудить его действовать.

– Судя по виду, это боевой корабль, и притом хорошо вооруженный, – сказал я.

– Мы тоже, Мартин!

– Но наши люди, Адам!..

– Эх! – проговорил он, пощипывая подбородок. – Что да, то да, Мартин! Знаешь, приятель, во всей команде едва ли найдется человек двадцать, на которых я мог бы рассчитывать, да нет, даже не двадцать, меньше – человек десять, не больше, могу в этом поклясться! Ну вот смотри – ты, Меррилиз и Годби, потом еще Фарнаби и Тоби Хадд, боцман; плотник Треливинг и его помощник Маклин, еще Робинс, Перкс и Таффери, оружейник, – вот и все, пожалуй. Все они отличные матросы, и я могу им доверять, но больше никому, приятель, никому больше.

– А что ты скажешь о капитане экспедиции, сэре Руперте Деринге?

– А-а, этот спесивый, самодовольный болван?! – произнес Пенфезер, щелкнув пальцами. – Надутый, как пузырь, как и трое его приятелей.

– Так у нас на борту четверо джентльменов, Адам?

– Да-а, напыщенные, расфуфыренные петухи, только тем и заняты, что увиваются за леди да состязаются друг с другом в обходительности! И знаешь, Мартин, мало того, что чертов корабль идет за нами по пятам, так в довершение ко всему в команде начинается ропот и недовольство, какое-то шушуканье по углам, которого я не люблю и которое может распространиться дальше, если вовремя не принять меры. Вот сегодня утром я и приказал задать одному рыжему шельмецу пятьдесят плетей по лафету. Но боцман успел всыпать всего-то с десяток, как тот принялся истошно вопить, тут на твиндеке появилась леди, вся взволнованная, и, увидев на спине мерзавца немного крови, тут же приказала его освободить, а потом принялась угощать его лакомствами со своего стола. Бог ты мой! Что может понаделать женщина на корабле!

И тут Адам мрачно вздохнул.

– Да-а, – сказал я, – тут, похоже, найдется работа для меня.

– Как это, Мартин?

– Предоставь это мне. Я все-таки чуть-чуть лучше этих разбойников и знаю, как с ними справиться!

– Ты хочешь сказать, что будешь шпионить за ними?

– Да. Буду лгать и морочить им голову и, если понадобится, даже сделаюсь их приятелем. И если здесь и впрямь что-то затевается, я обязательно докопаюсь тем или иным способом.

– Отчаянное это дело, Мартин, ведь у них может возникнуть подозрение…

– Знаешь, Адам, жизнь моя не сахар, и я не так уж ценю ее. Кроме того, у меня есть чувство, что я не умру, пока… Во всяком случае, если и умру, то не сейчас.

– Подожди, – произнес он, когда я поднялся. – Подожди немного, Мартин!

И, отперев ящичек, что был у него под койкой, он вынул оттуда кольчугу прекрасной работы, точно такую же, какая была на нем самом. Покачав головою, я хотел было отказаться, но он крепко схватил меня за руку и настоятельно потряс ее.

– Возьми ее, Мартин, возьми ее, друг. Она легкая и приятная на теле, все равно что перчатка, и к тому же надежно защитит от любого острия или лезвия, а ведь ты отправляешься туда, где нож разит внезапно! Возьми ее, сделай это ради меня, потому что у меня не так много настоящих друзей, которым можно доверять и которых не так-то просто приобрести.

Так что в конце концов я надел ее под камзол и нашел, что она нисколько мне не мешает.

– Ну а теперь что? – спросил он, когда я открыл дверь.

– Теперь – спать, – ответил я, зевая.

– Вон там есть койка, – сказал он и посмотрел на меня прищурившись.

– Нет, Адам. Я пойду в свою конуру.

– Мне кажется, ты спишь вволю, и притом крепко, несмотря на зловоние и полчища крыс, а, приятель?

– Я уже привык к ним, – проговорил я, зевая, – последнее время я только и делаю, что сплю… то ли из-за темноты, то ли из-за дурного воздуха, то ли от бездвижности.

Поднявшись, чтобы выйти, я вдруг почувствовал, как пол уходит у меня из-под ног и все в каюте пошло кругом, так что мне пришлось схватиться за стол, чтобы не упасть, и, словно сквозь туманную пелену, я увидел, как Адам удивленно смотрит на меня.

– Что с тобой? Тебе нехорошо, Мартин? – спросил он.

– Да ничего. У меня просто голова закружилась, – пробормотал я. – Пойду на воздух!

Немного погодя головокружение прошло, я выбрался на палубу и, повернувшись навстречу порывам освежающего ветра, почувствовал, что мне стало легче. А Адам поддерживал меня под локоть.

– Все в порядке. Можешь отпустить! – сказал я, стряхнув его руку. – Ничего страшного. Пойду еще посплю.

И, не медля ни минуты, я направился к кормовой лестнице, но тут же снова почувствовал головокружение и еще большую тошноту, и, подойдя к фальшборту, я свесился через него, и тут меня вырвало. Когда рвота прошла, я стал спускаться вниз, пока не достиг нижней палубы, но, снова почувствовав приступ тошноты, я забрался в темный угол и улегся там. И вот, лежа в своем углу, я мало-помалу вдруг начал осознавать, что где-то здесь, совсем близко, кто-то плачет. Это были горестные, безутешные рыдания, которые было невыносимо слышать. Я встал и, несмотря на слабость, направился туда, откуда раздавались всхлипывания, и обнаружил там маленькую съежившуюся фигурку и, наклонившись, увидел, что это был мальчик. При моем приближении он вскочил на колени и поднял руки, загородив голову, словно ожидая удара.

– Почему ты плачешь, мальчик? – спросил я. – Что у тебя случилось?

– Ничего! – ответил он и еще больше съежился от страха.

Я взял его за худенькие плечики и, приподняв к тусклому свету качающегося фонаря, заглянул в его бледное личико, раздутое и распухшее от ссадин и ушибов, нанесенных чьей-то жестокой рукой.

– Кто это сделал? – решительно спросил я.

– Никто! – ответил он, глотая слезы и всхлипывая.

– Кто ты?

– Юнга.

– Сколько тебе лет, дитя?

Тут он уставился на меня своими распухшими глазами и, закрыв лицо рваным рукавом, вдруг разразился судорожными, неудержимыми рыданиями.

– Ну а сейчас-то что, а? – спрсил я, поставив его перед собой.

– Она всегда меня так называла… моя мать…

И тут его горе обрушилось на него с новой силой. И, глядя на это маленькое, беззащитное существо, я забыл о своей слабости, и внезапный яростный порыв гнева овладел мною.

– Мальчик, кто избил тебя? Говори!

– Рыжий Энди, – с трудом проговорил он. – Он… он вс-всегда бьет меня… он хочет, чтобы я умер… к-как моя мать!

– Джим! Э-эй, Джимми! – проревел где-то в темноте голос. – Джим! Где ты, проклятый мальчишка? Ну-ка вылезай, гаденыш!

И не успел я удержать его, как мальчик вскочил и бросился со всех ног, утирая на бегу слезы. Я скинул туфли и насторожился. Вдруг я услышал приглушенный голос, переходящий в причитания и потом окончательно переросший в пронзительный вопль. Вскочив на ноги, я стал осторожно красться вперед. Я пробирался мимо грот-мачты, мимо фок-мачт, мимо темных кладовок и каких-то каморок, пока в глаза мне не ударил сноп света, и, посмотрев туда, откуда он шел, я увидел двух матросов, играющих в кости, а перед ними, привязанный к какой-то скобе, вбитой в деревянную переборку, стоял мальчик, и тельце его корчилось под жестокими ударами плети, что была в руках здоровенного рыжеволосого верзилы.

Прежде, когда мне неоднократно приходилось вступать в отчаянные драки с такими же, как я, невольниками (которых можно было назвать скорее двуногими животными, чем людьми), я усвоил одно: первый удар решает все. Поэтому, отодвинув щеколду, я бесшумно открыл дверь, и не успел рыжий верзила даже осознать, что происходит, я набросился на него сзади и, не дав ему возможности защищаться, нанес мощный удар в ухо, от которого он полетел и с силой треснулся о переборку, а потом упал на четвереньки. Оглушенный и сбитый с толку таким неожиданным нападением, он попытался подняться, а я, пнув его хорошенько, снова повалил на пол, поставил ему на грудь ногу, поднял плеть, которую он уронил, и принялся бить его. Я стегал его до тех пор, пока он не взревел и, хрипя, не начал корчиться, закрыв лицо руками. Потом, выхватив нож, я повернулся к двум его приятелям. Один из них был тощий и косоглазый, с каким-то страдальческим выражением лица; другой – невысокий, крепкий темноглазый малый в тельняшке, который, закрыв один глаз, злобно смотрел на меня другим. Вдруг он кивнул и, указав сначала на мой нож, а потом на хрипящего у меня под ногами верзилу, провел пальцем поперек своего жилистого горла и снова кивнул. Я наклонился к своему пленнику и плашмя приставил лезвие ножа ему ко лбу, прямо под самыми густыми рыжими волосами.

– Смотри у меня, собака! – проговорил я, задыхаясь от гнева, а он смотрел на меня, прикрываясь руками. – Еще раз хотя бы пальцем тронешь этого жалкого сосунка, и я вырежу на твоей висельной роже клеймо, которого тебе хватит на всю оставшуюся жизнь.

– Перережь ему глотку! Быстрее, приятель! – прошептал мне кто-то в ухо.

Я повернулся, и невысокий темноглазый малый проворно отскочил назад. В это время заскрипела и затрещала лестница, ведущая на верхнюю палубу, и сверху показались две здоровые, длинные ножищи, а за ними круглое туловище и, наконец, плоское лицо с заплывшим ртом и носом и с маленькими глазками, моргавшими из-под голых век.

Спустившись с лестницы с удивительным для своих размеров проворством, толстяк стоял и смотрел на меня, щурясь и моргая и похлопывая себя толстыми пальцами по толстым щекам.

– Что за черт?! – негромко воскликнул он тоненьким голоском. – Чтоб мне от чумы сдохнуть! Это еще кто такой тут выискался? Я смотрю, он устроил тебе хорошую порку, а, Энди, дружище?.. Как же так? Ты же у нас первый заводила на судне!

Тут верзила, придавленный моею ногой, попытался было выругаться, но вместо этого издал лишь какое-то хрипение.

– Лопни мои кишки! – произнес толстяк, заморгав еще чаще. – Что, неужели дела так уж плохи? А, Энди? Это что же выходит, петух этот здоровенный вышиб из тебя последний дух, да, Энди? Лопни мои кишки, я еще не видел ни одного человека на судне, кто мог бы сделать это!

– Он напрыгнул на меня сзади! – огрызнулся Энди, хрипя и корчась и безуспешно пытаясь вырваться из-под моей ноги, крепко придавившей его.

– Да откуда ты взялся? – обратился ко мне толстяк, улыбаясь. – Такая важная птица, а? Знаешь, друг, я помощник боцмана, Самюэль Спрэггонс, или просто Сэм, меня еще зовут Улыбчивый Сэм… Ну, ну, не надо так хмуриться на Сэма… Улыбчивый ни с кем никогда не ссорится… я со всеми дружу, да-да, со всеми.

– Только ребенка, по-моему, забыл! – сказал я.

– Ребенка? Ха-а! Это кого ты называешь ребенком? А, друг? Вот этого маленького мерзавца, да?

И с этими словами, продолжая улыбаться, он схватил мальчика за ухо и начал с силой откручивать его. Я взмахнул плетью, но он с удивительной ловкостью отскочил в сторону, где я не мог его достать, и стоял, похлопывая себя по жирной щеке и еще больше улыбаясь; а я в это время разрезал веревки у мальчика на запястьях, и тот, подскочив на месте и изумленно посмотрев на меня, бросился бежать на нижнюю палубу и исчез.

– Вот что, Спрэггонс, – обратился к нему я, – еще раз обидишь ребенка… ты или кто другой, и я превращу твою жирную тушу в студень!

– Нет-нет! – молвил он. – Мы не станем ссориться. Улыбчивый никогда ни с кем не ссорится. Ты же ведь не ударишь Улыбчивого Сэма, правда, друг?

– Стой и не рыпайся! – пригрозил я.

Он все же отступил к лестнице, а я, вдруг вновь почувствовав тошноту и слабость, бросил плетку на верзилу и, хлопнув дверью, вышел. Поскорее добравшись до своей конуры, я увидел, что оставил фонарь горящим, и порадовался свету. Мучимый жаждой, я дотянулся из своего угла до оплетеной бутыли и стал жадно пить, но живительная влага оставляла лишь ощущение горечи на моем пересохшем языке. Более того, мне вдруг сделалось душно и жарко в этом замкнутом пространстве, я сорвал с себя камзол, скинул туфли и растянулся на постели. И когда я лежал, моргая, уставившись на фонарь, меня вдруг охватил какой-то неведомый страх. Сон постепенно одолевал меня, и вместе с ним рос страх, пока мне наконец не сделалась понятной его причина – я боялся погрузиться в сон. Я хотел уже было вскочить, но сон овладел мною окончательно, и, как я ни сопротивлялся, глаза мои закрылись, и я погрузился в глубокое, тревожное забытье.