И вот в своем мрачном убежище, слабо освещенном мерцающим светом фонаря, провел я много томительных часов, в то время как все вокруг находилось в бесконечном движении и суматохе: непрекращающийся топот ног, хриплые голоса, звучащие то слабо и отдаленно, то вдруг становившиеся четкими и громкими, пиликанье скрипки и обрывки грубой песни, непрерывающийся звон и удары молотков – все эти звуки сливались в один общий гул, свидетельствовавший о том, что там, наверху, кипит жизнь, и делавший мое пребывание в этой мрачной темнице еще более невыносимым. Тут я не могу не описать, хотя бы в нескольких словах, то место, где я находился. Это была самая настоящая конура прямо под нижней палубой, около десяти футов в длину и приблизительно столько же в ширину, ограниченная переборками, довольно прочными и крепкими, но с шаткой дверью, которая так слабо болталась, что между нею и полом оставалось пространство шириною в добрых три дюйма. Насколько я понял, когда-то это была кладовая, и, судя по отвратительному зловонию, которое перебивало даже запах гнилой воды, раньше здесь хранили какой-то протухший жир. Находилась каморка прямо позади бизань-мачты, где-то рядом с рулевым колесом, так что я даже мог слышать его скрип. Возле одной из переборок из бочонков и досок я соорудил себе подобие грубой койки и, постелив сверху матрас, счел ее довольно сносной.

Прямо напротив моей постели, так близко, что можно было без труда дотянуться рукой, в стене было отверстие от сучка, которое по форме сильно напоминало огромный открытый глаз, так что (не имея более подходящего для себя занятия) я принялся с помощью ножа совершенствовать работу, проделанную природой, оттачивая и увеличивая это отверстие. Так, в промежутках между сном и едой (а надо сказать, Адам и Годби прекрасно снабжали меня всем необходимым), я снова и снова принимался обстругивать и обтачивать этот глаз и даже нацарапал под ним свои инициалы; и, хотя дурацкое это занятие было совершенно пустым и бессмысленным, оно в немалой степени ослабило снедавшее меня нетерпение и отчаянную тоску.

Однако на третий день, когда положение мое сделалось невыносимым, я выбрался из своей конуры и, нащупывая путь среди бочонков, закрепленных прочными клиньями на случай качки, взобрался по лестнице на нижнюю палубу. Тут я вынужден был остановиться, ибо хотя освещение там было тусклое, но свет из открытого люка почти ослепил меня. Немного времени спустя глаза мои привыкли, и я поднялся на верхнюю палубу, где мне тоже пришлось остановиться, чтобы защитить глаза от ослепительного света, который лился из свободного отверстия для орудийного дула. Оглядевшись вокруг через некоторое время, я не увидел ни души и очень удивился, так как это была верхняя пушечная палуба. Десять штук орудий насчитал я с одного борта, хотя отверстий в борту было гораздо больше и они пустовали. Я все еще продолжал удивляться тому безлюдью, что царило здесь, и вдруг услышал, как на палубе у меня над головой поднялся страшный шум, крики, вопли, стремительный топот множества ног и над всем этим – неистовый голос Пенфезера.

Я подошел к свободному отверстию и, высунувшись, увидел, что наступил вечер и по воде стелется густой туман, а в тумане вырисовываются очертания огромного черного корабля, неуклюже двигающегося на нас. Все громче и неистовее становились крики наверху, а с огромного черного судна, что покачивалось впереди нас, тоже доносился шум.

И тут я заметил в тумане осторожно скользящую по воде небольшую шлюпку с каким-то бесформенным тюком на корме; в ней сидел всего лишь один гребец и, без труда налегая на весла, пристально поглядывал то на наш борт с надписью «Верный друг», то на огромный черный корабль, словно ожидая их неизбежного столкновения. Вдруг я услышал оглушительный выстрел одного из пистолетов Пенфезера, которые он всегда держал наготове, потом голос его самого, яростно выкрикивающий крепкие морские ругательства, и, увидев, что неизвестный корабль подошел к нам почти вплотную, стал ждать столкновения. Раздался удар, задрожали и заскрипели шпангоуты, канаты натянулись, и неизвестный корабль, потерявший управление, под оглушительный треск весел и яростный хор изрыгаемых богохульств начало относить в сторону. Теперь, когда его побитая корма почти уже скрылась в тумане, я вспомнил о шлюпке и, оглядевшись по сторонам, увидел нечто такое, что меня крайне удивило: человек в шлюпке усердно налегал на весла и был так близко, что я мог бросить в него сухарем; более того, огромный бесформенный тюк, что лежал у него на корме, теперь исчез, и это-то поразило меня больше всего. Прошло довольно много времени, прежде чем шлюпка скрылась в тумане, а я сидел, погруженный в раздумья, пока вдруг не почувствовал, что кто-то дружески похлопывает меня по плечу, и, обернувшись, увидел Годби с огромными золотыми кольцами в ушах, и весь вид у него был как у настоящего, заправского моряка, начиная от сапог и кончая матросской шапочкой.

– Вот ведь попали в переделку, Мартин! – сказал он, крепко выругавшись. – А все из-за этой проклятой неуклюжей посудины, которая прошла в каких-нибудь шести футах от нас и начисто снесла нам кат-балку, чтоб ей ко дну пойти! Сначала мы не могли сняться с якоря, потому что ждали, когда леди Брэндон прибудет на корабль. А теперь проторчим тут по меньшей мере еще пару дней, это уж как пить дать! И все из-за этого черного пса, чтоб ему перевернуться! Хорошенькое же это судно, если оно ходит под парусами, и при этом нигде у него не написано его имя, чтоб меня под килем протащили! Правда, Пенфезер, слава богу, подстрелил в руку одного из этих неповоротливых мерзавцев, да еще обругал их на чем свет стоит всех до одного, а теперь сам… со своими помощниками помогает плотнику устранять повреждения. Да-а, Мартин, замечательный он человек, наш капитан Адам.

– Годби, – сказал я, – а ты, случайно, не видел шлюпку с огромным тюком на корме, в которой греб человек в красной матросской шапочке?

– Нет, не видал, Мартин… А что?

– Мне интересно, откуда он взялся, этот самый тюк? И что там было?

– Наверное, решили сбросить что-нибудь за борт… Знаешь, друг, много всяких странных вещей выносит отсюда в море… чтоб мне ко дну пойти!

– Да-а. Похоже, ты прав, – согласился я.

– Мартин, сэр Руперт на берегу ждет прибытия леди Брэндон, так что, если хочешь, можешь свободно выходить на палубу.

– Нет, Годби, я уж лучше останусь там.

– Тогда пойдем, Мартин, покажу тебе мою красоту… Вот мои пушечки, Мартин, полюбуйся – вот эти шесть кальверин, а еще вон там, на корме, два василиска, убойная сила у них такая, что хватает на две-три тысячи шагов. А там, на палубе, посередине, у меня тоже имеются всякие славные штучки – миньоны, фальконеты и патереро. Так что для своих размеров, Мартин, «Верный друг» неплохо вооружен.

Так водил меня Годби от орудия к орудию, непременно похлопывая и поглаживая каждое из них с любовью, и в этом невысоком, подтянутом степенном канонире, который выражался и переваливался с ноги на ногу, как заправский моряк, без конца подтягивая пояс своих широких штанов, трудно было узнать маленького веселого коробейника.

– Да, красивый корабль! – сказал я, усевшись на одно из орудий, установленных на корме.

– Это точно, Мартин. Такого красивого корабля еще никогда не было в Детфордской бухте, да и не только здесь, чтоб мне треснуть! И все же, Мартин, мне бы не помешало еще человек двадцать, чтобы воздать по справедливости моим славным пушечкам, а еще лучше тридцать.

– А что, у нас действительно так мало людей?

– У нас их всего девяносто два, так-то, друг. И если учесть, сколько у меня пушек, то просто жаль… да-да, страшно жаль, чтоб мне пусто было! Это ж надо было, оставить меня при орудиях без людей, которые мне так нужны!

– Да. И притом такие отпетые разбойники! – согласился я.

– Никогда не надо думать о худшем, приятель, чтоб мне лопнуть! Хотя, сказать по правде, капитан Адам все понимает, и думаю, заставит их попотеть возле орудий всех до одного, как только мы выйдем в открытое море. А-а, вот и Тоби Хадд дудит в свою боцманскую дудку: «Свистать всех наверх!» – не иначе как леди Брэндон прибыла. Ну ладно, я буду здесь, наверху, а ты иди к себе, и да поможет нам Бог, приятель!

С этими словами он кивнул, подтянул свои широкие штаны и, переваливаясь с ноги на ногу, удалился. Подойдя к свободному пушечному отверстию в борту, о котором я уже упоминал, я остановился, выглянул наружу и увидел в вечерних сумерках туманную реку и тут же заметил шлюпку, очертания которой поначалу были смутные и неясные, но по мере ее приближения я увидел в ней четырех галантных кавалеров, которые весело смеялись и вели оживленный разговор, а рядом с ними две закутанные женские фигуры; и в одной из них по гордой осанке, несмотря на плащ с капюшоном, я узнал леди Брэндон. Более того, когда шлюпка причалила к судну, я услышал этот мелодичный, полный жизненной силы голос и, схватив свой фонарь, начал спускаться на нижнюю палубу, а голос этот все звучал у меня в ушах. Возле люка, ведущего в мое мрачное, пропитанное нездоровым воздухом убежище, я помедлил, и тут мне показалось, что я слышу шаги где-то там, внизу.

– Эй, Годби! – окликнул я. – Это ты там внизу, а?

Но, не получив ответа, я начал спускаться по лестнице, вспомнив о крысах (которые не давали мне скучать), и, забравшись в свою каморку, закрыл расшатанную дверь, поел, растянулся на своей постели, погасил фонарь и, не обращая внимания на шорох, раздававшийся в темноте за дверью, очень скоро уснул.

Мне снились крысы с горящими в темноте глазами, они подкрадывались ко мне все ближе и ближе, потом одна из них забралась мне на грудь и вдруг стала расти и раздуваться, пока не превратилась в человека, вместо одной руки у него был стальной крюк, он скалил белые зубы и всматривался в меня горящими глазами; потом и глаза и зубы исчезли, и я начал погружаться в черную зияющую пустоту болезненной дремоты.