Мы шли окольными путями, то пересекая просторные луга, то шагая проселочными дорогами, то взбираясь на поросшие травой холмы, и вскоре окунулись в тень уединенного леска или рощицы. Луна погасла, и забрезжил слабый рассвет, а утренний туман, стелясь по земле, забирался в каждую впадину и уползал, как призрак, прячась в густых зарослях кустарника; на востоке занималась заря, окрашивая серый туман в розовый, янтарный и золотистый оттенки, и встающее солнце освещало нам своими ровными лучами путь – наступал день.

И теперь повсюду, и в роще и в кустах, слышалось порхание, посвистывание и щебетание, которое все нарастало и превращалось в звонкий и дружный порыв радости.

– Слушай их, друг, слушай их! – приговаривал Годби, подняв голову и любуясь жаворонком, парившим высоко в небе. – Вот это настоящая музыка, вот это лекарство от уныния и печали, это надежда на радостные времена, которые обязательно наступят. О, слушай их, Мартин!

Весь день вел нас Пенфезер, казалось нисколько не утомленный, и большую часть пути молчал, погруженный в глубокие раздумья, я тоже мало говорил, по своему обыкновению, зато Годби болтал, пел и смеялся за троих.

Однажды, когда мы сидели возле небольшой пивной, уютно укрывшейся между деревьями, и ели хлеб с сыром, Пенфезер вдруг повернулся и схватил меня за руку.

– Мартин, – сказал он, – знаешь, скверное это дело – брать с собой на борт женщин… это с моими-то ягнятами… это же редкие разбойники, которые только-то и делают, что спасаются от виселицы!

– Тогда надо ей сказать об этом, Адам, сказать все открыто, без утайки.

– Это будет пустая трата слов, Мартин, я ее очень хорошо знаю… ведь она из рода Брэндонов!

– Будь проклято это имя! – воскликнул я, а Годби при этих словах поперхнулся элем и, изумленно уставившись на меня, хотел было что-то спросить, но, встретив мой взгляд, промолчал.

– Ты разбираешься в мореходстве, Мартин? – неожиданно спросил Адам.

– Ни капельки, Адам, но лодкой управлять могу.

– Так-так! – произнес он, сел и принялся пощипывать свой подбородок.

Наконец голод наш был утолен, эль выпит, и мы поднялись, чтобы отправиться в путь.

Так мы петляли, и, хотя путь наш был долог, должен сказать, что проделали мы его быстро и, наконец, разгоряченные ходьбой и все в дорожной пыли, подошли к деревушке, которая называлась Льюисхэм, и собирались остановиться там отдохнуть в уютного вида трактире под названием «Лев и ягненок»; но этого Адам никоим образом не позволил нам сделать, и, покинув деревню, мы сразу же свернули с главной дороги на тропинку, обсаженную с обеих сторон высокими деревьями и цветущими живыми изгородями, которая называлась Мельничная аллея. Некоторое время спустя мы достигли узкой проселочной дороги и свернули на нее, и, шагая по ней, я вдруг услышал странные звуки, смешанный гул голосов, который все нарастал и нарастал, пока мы не заметили утопающую в зелени уединенную таверну. Перед нею стоял приземистый крепкий малый и с горестными стенаниями вытирал свою окровавленную макушку поочередно то одной, то другой рукою, кого-то при этом громко и яростно проклиная; вдруг, увидев Пенфезера, он издал радостный вопль и бросился к нему навстречу.

– Господин Пенфезер! – кричал он. – О, господин Пенфезер, тут такие дела творятся, лопни мои глаза! Тут ваши головорезы устроили драку и убивают друг друга, правда, до этого мне нет дела, но они разгромили все у меня в доме, а вот до этого мне как раз есть дело. Это они проломили мне голову моим же собственным горшком, и до этого мне тоже есть дело. И теперь я в свой собственный дом и носа-то показать не смею, а жена моя и дочки все лежат в обмороке… Ох, господин Пенфезер, вот ведь какие дела-то здесь творятся, чтоб руки-ноги у меня отсохли!

– Так-так, – проговорил Пенфезер, – дерутся, говоришь, Джерри?

– Точно с цепи сорвались, капитан. Ваши молодцы с теми головорезами, что лорд Деринг набрал и привел сюда… О господи!.. Лопни моя печенка! Вот посмотрите-ка вон туда!

Тут раздался звон разбитого стекла и через открытую решетку вылетел сломанный стул.

– Вот, значит, как! – сказал Адам, направляясь к дверям таверны, и я увидел пистолет у него в руке.

Не отставая от него, я вошел в таверну и обнаружил там картину полнейшего разгула.

В длинной комнате с низким потолком пыль стояла столбом, и посреди этого длинного облака – толпа людей, яростно дерущихся между собой и то и дело выкрикивающих проклятия и богохульства. Двое или трое лежали распростертые среди перевернутых столов и стульев, некоторые расползлись по углам осмотреть свои раны, а бойня тем временем становилась все яростнее и накаленнее. Просунувшись в дверь, Пенфезер окинул сражающихся быстрым, острым взглядом, и вдруг гул голосов был заглушен прогремевшим выстрелом его длинноствольного пистолета. Этот оглушительный рев, казалось, привел их в полное замешательство и заставил замолчать, и они, прекратив схватку, повернулись все, как один, и изумленно уставились на незваного гостя. И в момент этой относительной тишины, когда все лишь тяжело дышали и глазели на него, с губ Пенфезера сорвался поток таких отборных морских ругательств, какие мне вряд ли где еще приходилось слышать до сих пор; и так он поливал их целую минуту, и дымок клубился из дула его пистолета, глаза его гневно сверкали из-под сдвинутых черных бровей, тонкие ноздри раздулись и подрагивали, шрам раскалился на его бледной щеке, и все лицо его приобрело такое зловещее выражение и так изменилось, что теперь я едва узнавал его.

– …ах вы, грязные отбросы, паршивые сукины дети! – закончил он. – Вы что же это, вздумали драться тут? Забыли мой приказ? Это что же такое выходит, бунт?

– А кто ты такой, чтобы досаждать нам, а? Провались ты пропадом! – взревел огромный детина, угрожающе размахивая отломанной ножкой стула и злобно и решительно нахмурившись.

– Вот он скажет тебе… вон тот, сзади тебя, придурок! – сказал Пенфезер, указывая пальцем в толпу.

Детина обернулся, тогда Пенфезер, занеся пистолет, прыгнул и ударил его; тот, оглушенный и окровавленный, рухнул на пол, а Пенфезер, перешагнув через распростертое тело, повернулся к остальным с вызывающим видом.

– Ну, кто следующий? Подходи! – тихо проговорил он, сердито глядя на присмиревшую компанию. – Ты, Амос Пенарт, и ты, Ричард Фарнаби, и еще полдюжины остальных, вы же ходили со мной в море и знаете, что если я говорю что-то, то я не шучу. И вы устраиваете тут драку, хотя мои последние слова были: «Смотрите, чтобы тут не было ссоры или беспорядка».

– Но, кэп, – произнес один, – это все из-за этих новеньких, которых набрали…

– Да-да, господин, – подтвердил другой, – клянусь Священным Писанием, среди них нет ни одного настоящего матроса…

– Ничего, научим! – сказал Пенфезер. – Ну-ка, кто здесь новенькие, выйти вперед, да поживее вы, собаки!

Хмурясь и ворча, человек двенадцать весьма неприятного вида повиновались.

– Клянусь, – проговорил Пенфезер, оглядывая их, – таких только в самый раз на виселицу! А где остальные?

– Отправились на судно сегодня утром вместе с Тобби Хаддом, боцманом!

– Так вот, мои бравые молодцы, – молвил Пенфезер, поочередно заглядывая в их хмурые лица, – запомните: когда вы будете на борту моего корабля и я прикажу кому-нибудь из вас сделать то или другое, то он должен это выполнить. Ясно?.. Или он будет болтаться на рее вниз или вверх головой, а это уже будет зависеть от обстоятельств. Ну что, усекли, горлопаны?

Никто не проронил ни слова, но все стояли, беспокойно переминаясь с ноги на ногу под сверкающим взглядом Пенфезера и украдкой поглядывая друг на друга.

– А что касается этого болвана, – проговорил Пенфезер, пнув ногой человека, все еще лежавшего без сознания, – вынесите его во двор и окатите водой. Ты, Фарна-би, проверь всех до единого, и чтобы через полчаса были готовы отправиться на корабль… проверь всех этих висельников до единого.

Мы вышли за дверь, где увидели все еще безутешного хозяина, пребывавшего в самом мрачном настроении, но, когда Адам пообещал, что возместит ему весь причиненный ущерб, он проводил нас наверх, в просторную комнату, и там накрыл для нас отличный стол.

Едва мы поднялись из-за стола, как в дверь постучали, и в комнату вошел человек по имени Пенарт с шапочкой в руке и сообщил, что люди построены и готовы отправляться на корабль. Среди них мы отобрали с десяток головорезов, у которых был вид совершенно отпетых висельников. Оглядев их хорошенько с головы до ног, Пенфезер плюнул и, поставив Годби присматривать за ними, велел им шагать впереди.

– Ну, Мартин, – проговорил он, когда мы тронулись в путь, – как тебе мои ягнятки?

– Скажи лучше – разъяренные тигры…

– Не-ет, – возразил он, – тигры чистоплотные животные, как я слышал.

– Господи, Адам, зачем иметь дело с такими отъявленными разбойниками? Не сомневаюсь, что можно найти много честных матросов!

– Ну, знаешь, Мартин, хороших людей трудно найти… к тому же с подобным сбродом легче достичь цели. Понимаешь?

– Как это?

– А так, Мартин, – сказал он, как всегда таинственно глядя на меня, – достичь цели, и все.

– Какой цели?

– Ах, Мартин, кто знает какой? – вздохнул он, качая головой.

И теперь, когда я пытался расспрашивать его дальше, он отделывался от меня ничего не значащими вопросами, пока мы не подошли к тому месту на побережье, которое называлось Детфордская бухта. Увидев, что остальные благополучно погрузились, мы тоже сели в шлюпку и вскоре уже гребли между многочисленными судами, которые были освещены тусклыми огнями и с которых то и дело доносились шум голосов, обрывки песен и громыхание снастей и тросов. Вскоре мы подплыли к высокой корме огромного корабля, и, подняв глаза на это возвышающееся сооружение, украшенное резьбой и позолотой, я прочел его название:

«ВЕРНЫЙ ДРУГ»

По команде Адама весла были убраны, и мы приблизились к высокому закругленному борту, с которого спускалась лестница; по ней я и начал взбираться вслед за Адамом. Это было (как я уже сказал) большое судно водоизмещением не менее двухсот тонн с высоким носом и кормой, хотя я еще не успел его толком рассмотреть; я спустился за Адамом по сходням; и он, взяв подвешенный на палубе мерцающий фонарь, повел меня между наваленными в беспорядке припасами, которые еще не были надлежащим образом уложены, мимо мрачных очертаний артиллерийских орудий, вниз, в распространявшее нездоровый запах помещение под нижней палубой.

– Аромат здесь не очень-то приятный, Мартин, – проговорил он, – и это если учесть, что здесь пока еще нет трюмной воды. Ну ничего, приятель, со временем привыкнешь, если, конечно, не поймешь, что, чем глотать эту нестерпимую вонь, лучше уж проглотить свою собственную гордость и стать помощником капитана.

– Я не разбираюсь в мореходстве, – сказал я.

– Зато я разбираюсь за двоих, Мартин. Просто мне нужен друг, который прикрывал бы мне спину. Ну, что скажешь?

– Нет! – решительно ответил я.

– Как знаешь, приятель, – вздохнул он, – как знаешь. Гордость и трюмная вода подходят друг другу!

И с этими словами он отвел меня в какую-то противную темную дыру за бизань-мачтой.

– Здесь не очень-то чисто, Мартин, – сказал он, освещая фонарем грязное пространство вокруг, – но здесь ты сможешь укрыться, а Годби принесет тебе чего-нибудь подстелить и что там еще нужно. Так что, хотя здесь чертовская темень и зловоние, да к тому же полно крыс, ты будешь хорошо спрятан, как раз насколько позволяет твоя гордость. Что же касается меня, приятель, то я вряд ли сомкну глаза, пока мы не выйдем в открытое море, так что следующие два дня я буду сама осторожность… Э-эх! Ну, Мартин, доброй ночи. Я пришлю сюда Годби, чтобы он принес тебе все необходимое.

С этими словами Пенфезер повернулся и, нащупывая себе в темноте путь, оставил меня, а я сидел и хмуро смотрел на тускло мерцающий свет фонаря.