«Nutshell» Alice In Chains

Моими кумирами всегда были алкоголики и наркоманы, пьяницы и торчки. Стать для меня столь очарованным музыкой в таком юном возрасте означало неизбежное желание быть как те, кто эту музыку создавал. Джими Хендрикс, Джимми Пейдж, Стиви Рэй Вон – все в итоге торчали. И несмотря на то, что я понимал это, в молодости я никогда об этом серьезно не задумывался. Похоже, зависимость оказалась связующей нитью среди многих музыкантов, которыми я восхищался. Я не понимал, почему так происходит.

Став старше, я начал воспринимать выпивку и наркотики как один из неотъемлемых атрибутов образа жизни рок-музыканта. Guns N' Roses, Nirvana, Jane's Addiction, Alice in Chains и многие другие группы, которые я слушал, все, как известно, боролись с зависимостью от наркотиков и алкоголя. Многие из них упоминали наркотики в своих текстах, часто предупреждая об опасности. Очень долгое время я воздерживался от тяжелых наркотиков, поскольку видел, что они сделали со многими моими кумирами. Я слушал истории, которые они рассказывали. Но недостаточно внимательно.

В конечном итоге в моей жизни появились наркотики, и я стал употреблять. Это считалось нормой в тех кругах, в которых я вращался. Вокруг постоянно были вечеринки и тусовки, и без наркотиков просто не обходилось. Но когда произошла настоящая трагедия, мне было уже не до веселья. Роль наркотиков в моей жизни мгновенно поменялась. Они стали решением моей проблемы. И довольно быстро уже сами наркотики стали для меня проблемой.

Музыканты и художники очень ранимые. Мы открыты для бесконечных возможностей нашего творческого процесса. Мы делимся своими эмоциями посредством звука и цвета и находим радость и утешение, когда говорим на языке нашего искусства. Но наш дар также является и нашим бременем. Эмоции становятся слишком сильными и ложатся неоправданно тяжелым психологическим грузом. Мы держимся за эмоциональные травмы и боль. Пережитые нами жуткие и болезненные события часто служат вдохновением для нашей душераздирающей песни или текста. Таким образом легко можно себя растратить и навредить себе.

Когда я приехал домой, меня ждала мама. Она обняла меня и тихо заплакала, как только я вошел. Она тоже потеряла своего первенца. Я знал, что она меня понимает, но все равно чувствовал себя оцепеневшим. Мы молча сидели в креслах-качалках на моей веранде с видом на лес и поле перед домом. Это красивое владение, где вокруг полно поющих птиц и дует легкий ветерок. Спустя какое-то время я встал и прошелся по коридору, зайдя в комнату, которую мы переделали в детскую Мэдалин. Стоя в одиночестве в комнате, которая предназначалась для дочери, я посмотрел на сов, нарисованных на стенах, на пеленки, плюшевые игрушки и одежду. Все было аккуратно сложено в ожидании ее прибытия. Я подошел к придвинутой к стене кроватке, которую собрал мой отец. Над кроваткой, где должна была спать Мэдалин, висел музыкальный мобиль. Я нажал кнопку, и заиграла нежная «Колыбельная» Брамса. Я посмотрел на пустую кроватку, руки дрожали, когда я схватился за перила сбоку. Пока я смотрел, как вращался мобиль, и слушал, как играет колыбельная, холодное ощущение оцепенения, сковавшее меня на несколько часов, прекратилось. Оно сменилось чувством полнейшего отчаянья, не похожего ни на что прежде. Рождение Мэдалин, ее болезнь и смерть – от всего этого меня так сильно эмоционально накрыло, что подкосились колени. И вдруг я разом почувствовал все. Рухнул на пол и зарыдал.

Через пару дней жена вернулась домой из больницы, продолжая восстанавливаться после болезни и операции. Она лежала в кровати и несколько дней подряд плакала. Я не буду рассказывать здесь ее историю. Не имею права. Но я никогда еще не видел такой глубокой печали, как у нее в первые несколько месяцев после смерти Мэдалин.

Как-то раз, после обеда, через пару дней после того, как мы вернулись домой, я предложил прокатиться. Мне было все равно куда ехать; я просто знал, что нам нужно уехать подальше от дома. Жена неохотно согласилась. Я помог ей осторожно спуститься по ступенькам веранды, а потом медленно залезть на пассажирское сиденье грузовика. Ей все еще было достаточно больно после операции. На улице было тепло и моросил дождь. Мы бесцельно отправились по исторической сельской дороге, соединяющей Ричмонд и Вильямсбург. Петляя через повороты мимо раскинувшихся ферм и исторических плантаций времен Войны за независимость, мы практически не разговаривали. Мы истощили весь запас слов и теперь просто тихо существовали друг рядом с другом, пытаясь пережить невообразимое горе. Мы пересекли границу округа, разделяющую Генрико и Чарльз-сити, и нашему взору предстало огромное поле. Дорога снова стала ровной, облака рассеялись и через лобовое стекло светил яркий солнечный луч. Когда мы проезжали, над полем повисла радуга, изогнувшаяся на горизонте, высоко над деревьями, и уходящая в землю. Других машин впереди не было. И я ощутил полное спокойствие. Я был уверен, что Мэдалин дает мне понять, что все хорошо. Может быть, мне просто хотелось в это верить. Может быть, я приписывал сверхъестественный смысл случайному ежедневному явлению природы. Но я хоть на мгновение, но почувствовал полное спокойствие и облегчение. Однако грусть не прошла. И легче не стало. Но я почувствовал любовь дочери, умершей у меня на руках. И дорожил этим чувством.

Мы с женой дружили с гробовщиком по имени Брайан. Он был большим фанатом метала, и я считал немного комичным, что он был металхэдом, руководящим похоронным бюро. Это казалось глупым клише. Но после смерти Мэдалин мы решили ее кремировать, и Брайан великодушно предложил свои услуги. Странно, наверное, испытывать чувство облегчения, кремируя тело своего ребенка, но утешало хотя бы то, что делал это близкий и надежный человек. После кремации мы встретились с Брайаном в похоронном бюро, чтобы получить урну с прахом. Она была обернута зеленой бархатистой сумкой-мешком. Это был тяжелый эмоциональный момент. Брайан сам был отцом и искренне нам соболезновал. По дороге домой мы остановились в продуктовом магазине. И когда шли по парковке к магазину, я поймал себя на мысли, что не нужно было оставлять прах Мэдалин на заднем сиденье. Когда мы вернулись из магазина, я запихнул несколько пакетов с продуктами в багажник своего внедорожника, рядом с прахом. Домой мы ехали молча.

В туре с Metallica возникла короткая пауза, но вскоре гастроли продолжились концертами по Северной Америке. До смерти Мэдалин я с нетерпением ждал воссоединения с группой перед началом следующего этапа, но все равно решил дать себе время прийти в себя и остаться дома. Супруга была опустошена. Я не хотел оставлять ее дома одну, она все еще восстанавливалась физически и пыталась смириться со смертью ребенка. Друзья и члены семьи окружили меня любовью, заботой и проявили сочувствие. В первые пару недель после смерти Мэдалин наш дом завалили открытками и цветами. Друзья организовали домашние обеды, которые оставляли возле веранды. Это был красивый жест. Но по прошествии дней и недель все стало затухать. Телефон стал реже звонить. Цветы завяли и открытки тоже перестали присылать. Все вернулись к обычной жизни. Но наша жизнь изменилась навсегда. В доме было тихо и царила угнетающая обстановка. Я как мог старался окружить жену любовью и поддержкой. И в какой-то степени, отвлекаясь, я смог не думать о плохом.

Однако я использовал еще один способ справиться с горем и печалью: я с головой окунулся в наркотики и алкоголь. Я уже много лет жестко бухал, а также давно подсел на опиаты. Но смерть Мэдалин и последовавшая за ней депрессия заставили меня принимать еще больше, чем прежде.

Жену отпустили домой с огромной бутылкой демерола, сильного опиоидного обезболивающего, от послеоперационной боли. Но я стал использовать его, пытаясь избавиться от собственной эмоциональной боли. Мы быстро выжрали все содержимое. Вскоре она попросила еще, и врач без проблем выписал новую дозу. Помимо того, что я помогал себе лекарствами жены, я стал поднимать все связи в городе, находя еще больше таблеток у барыг и друзей, употреблявших регулярно. Я принял осознанное решение; больше не хотелось чувствовать боль и утрату. Принимая наркотики, мне было проще справиться с отчаяньем. Таблетки помогали забыться, стереть все из памяти, и мне такое состояние нравилось гораздо больше, чем тяжкое горе и гнев, которые я испытывал. Я принимал обезболивающие и пил пиво. Каждый день, целый день. Я знал, что вести такой образ жизни опасно. Но мне было плевать. Я знал, что наркотики вызывали потенциальную зависимость. Но мне и на это было наплевать.

Всю свою жизнь я верил в Бога, не понимая, что такое Бог. Во мне никогда не было «веры» или религии, и я никогда не думал о том, чтобы она у меня была. Но я действительно верил, в самом общем смысле, что была какая-то сила, управляющая нашим человеческим существованием. Когда Мэдалин умирала, я умолял Бога не забирать ее. В отчаянье я пытался торговаться с Богом, говорить с которым прежде желанием не горел. Но я не получил того, чего просил. Я был обижен на Бога и не понимал, как может столь, по-видимому, любящая и сочувствующая высшая сила позволить новорожденной малышке умереть на руках у отца? Верующие обычно говорят: «У Бога есть планы». У Бога были планы убить мою дочь? «На хер тогда такого Бога!» – подумал я.

Группа вернулась в тур с Metallica с нашим другом Доком Койлом из God Forbid, который отлично меня подменил. Я остался дома, пьяный и под кайфом. Мы построили красивый дом в роскошном живописном месте, и все это совпало по времени с рождением ребенка. Но теперь дом казался мне кладбищем. Депрессия не проходила. Казалось, ничего не меняется и лучше не становится. У меня была небольшая коллекция оружия, которое я хранил в основном для стрельбы по мишеням. Меня посещали навязчивые идеи и мысли о суициде. Идея сбежать из новой реальности казалась мне привлекательной. Но я знал, что не могу трезво мыслить. Я позвонил другу, чтобы он приехал и забрал у меня оружие.

За те несколько лет, что мы работали вместе, мы с моим менеджером Ларри Мейзером стали очень близки. Он мне каждый день звонил и спрашивал, как я себя чувствую. Он понимал, что лучше мне не становится.

– Марк, надо продолжать жить дальше. Нельзя просто сидеть и задыхаться от грусти и скорби.

Он велел мне возвращаться на гастроли.

– Ты музыкант, Марк. Это то, чем ты занимаешься. Тебе нужно заставить себя вернуться к обычной жизни. Гастроли и исполнение музыки помогут залечить раны.

Других идей все равно не было. Я не думал, что вернуться в тур гораздо хуже, чем проводить дни напролет пьяным и под кайфом, не выходя из дома. Мы организовали мое возвращение. Решили, что жена поедет со мной. Группа предложила отдать нам хвост автобуса. Они сочувствовали, и мы оценили их щедрость. Личное пространство и так ограничено, но они знали, что нам двоим нужно сохранить хоть какой-то здравый смысл.

1 октября 2009 года, всего через 48 дней после смерти Мэдалин, я отыграл свой первый концерт с Lamb of God на разогреве у Metallica в BankAtlantic Center в Санрайзе, штат Флорида. Возвращение далось тяжело. Моя работа как музыканта – развлекать. И было тяжело развлекать публику, находясь в глубоком горе и депрессии. Посмотрев на толпу, я видел, что фанаты рады присутствовать на наших концертах. Они улыбались и кричали. А я был опустошен и беспомощен. Радость публики заставила меня почувствовать себя еще более одиноким и отчужденным.

Динамика внутри группы тоже изменилась. Коллеги мне как братья, и я никогда не сомневался в том, что они искренне мне сочувствовали. Но они ничего не могли поделать с моей эмоциональной травмой. И как бы глубоко и сильно ни сказалась на мне смерть Мэдалин, коллеги по группе жили совершенно иначе. Lamb of God находились в разгаре мирового турне с величайшей группой на планете. Мы выступали перед огромными аудиториями, а остальные музыканты прекрасно проводили время. Бесконечно смеялись и отрывались. Мне же хотелось только одного: исчезнуть.

Жена в итоге не выдержала гастролей. Спустя пару недель она решила, что от нее больше толку дома и лучше начать приходить в себя и возвращаться к нормальной жизни. Я ее прекрасно понимал. Она все равно ходила на выступления рядом с домом или виделась со мной в дни, когда не было концертов, но гастроли для нее были закончены. Мы стали отдельно друг от друга оплакивать смерть дочери.

Когда жена вернулась домой, я во многом пересмотрел свои взгляды. Она была моей партнершей. Нас объединяло одно общее горе. Травма от потери Мэдалин стала основой для наших отношений. Мы вместе ездили и терпели концерты, прекрасно понимая, как сильно приходится притворяться, что все хорошо, когда все вокруг устраивают рок-н-рольные празднования. И когда она уехала домой, я почувствовал себя одиноким. Я ненавидел своего менеджера за то, что он предложил мне вернуться на гастроли. Ненавидел коллег по группе, потому что им было весело. Совершенно не хотелось исполнять песни. И притворяться, что все нормально. Грусть превратилась в гнев. Я не хотел чувствовать себя настолько паршиво, и наркотики с алкоголем быстро решили эту проблему.

С алкоголем было легко. Гастролирующие группы, как правило, получают райдер, то есть список ежедневных продуктов, которые требуется доставить на каждый концерт. Обычно это кофе, чай, безалкогольные напитки, легкая закуска и основной запас еды для холодильника в автобусе вроде хлеба, нарезки, сыра и арахисового масла. Также обычно туда входит и алкоголь. А в нашем райдере было много алкоголя. На каждом концерте мы выпивали три или четыре ящика пива, большую бутылку бурбона и большую бутылку либо водки, либо текилы. Мы любили чередовать. Перед концертом я вместо пива стал пить крепкий алкоголь. Я наполнял красный пластиковый стакан льдом, затем наливал туда водку практически до верха, оставляя достаточно места для того, чтобы плеснуть туда каплю апельсиновой газировки Gatorade. И догонялся я быстрее, чем пивом. Начинал с водки, затем продолжал пить во время концерта и до поздней ночи уже после того, как мы заканчивали выступать. Обычно в какой-то момент я переключался на пиво, чтобы стабилизировать уровень интоксикации, но не всегда.

Найти наркотики было куда сложнее, чем алкоголь, но у меня и там были связи. За время гастролей я успел обзавестись вполне серьезными контактами – речь о Северной Америке. Почти всегда это были одни и те же люди. По сути дела, они были фанатами. Хотели быть как можно ближе к движухе и поняли, что наркотики, которые они продавали, зачастую предоставляли им этот доступ. Они всегда хотели получить несколько билетов на концерт и проходку за кулисы. Иногда просили даже бесплатно подарить им футболки. Поскольку мы были всего лишь группой разогрева в столь высокопрофессиональном туре с Metallica, мои возможности были весьма ограничены. Но я всегда старался как мог, потому что знал: чем я к ним ближе, тем они будут более мотивированы и дадут мне то, что я хочу. И мне редко нравилось зависать с этими типами. ■■■■■■■■■ ■■ ■■■ ■■■■ ■■■■■■■■■■■, ■■ ■■■■■■■■■■■ ■■■■ ■■■■■■ ■■ ■■■ ■■■■■■■■■■, ■ ■■■■■■■ ■ ■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■, ■■■■ ■■ ■■■■■■ ■■■ ■■■■■■ ■■, ■■■■ ■ ■■■■■. ■ ■■■■■■ ■■ ■ ■■■■■■■■ ■■■■■■■, ■■■■■■ ■■■ ■■■■■■■, ■■■ ■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■. ■ ■■■ ■■■■■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■ ■■■■ ■■■■■■■. ■■■ ■■■ ■■■■■■■■■ ■■■■■■, ■■■ ■■■■■■ ■■■■■■. ■■■■■■, ■■■ ■■■■■■■ ■ ■■■■■. ■■■■■■, ■■■ ■■■-■■■■ ■■■■■■. ■■■■■ ■ ■■■ ■■■ ■■■■■■, ■■■ ■■■■ ■■■■■■■ ■■ ■■■ ■■■■■■. ■■■ ■■■■■■■■■ ■■■ ■■■■■■■■■.

Североамериканская часть мирового турне Metallica World Magnetic заканчивалась двумя концертами подряд в нью-йоркском «Мэдисон-сквер-гарден». Это было монументальное событие для всех, кто принимал в нем участие. Мы и мечтать не смели, что наша экстремальная, подпольная, подвальная метал-группа окажется на одной из самых известных арен в мире, где мы выступим с одной из величайших и именитых групп на планете. За несколько дней до концерта я связался с барыгой, который был моим другом. Это был один из немногих барыг, с которым мне нравилось проводить время. Почти весь вечер мы тусовались, болтали и смотрели выступление Metallica. Пока мы были с ним вместе, он продал мне восемь таблеток оксиконтина по 80 мг за 500 долларов. Приличная цена. Иногда такие таблетки продавали и по доллару за миллиграмм. Но этот парень был другом и не стал заламывать ценник. Таблетки, которые он мне продал, были одними из самых мощных опиоидных обезболивающих. Их выписывали лишь смертельно больным пациентам, либо хроникам, которые так долго сидели на усыпляющих обезболивающих, что их спасает только чрезвычайно большая доза. В Ричмонде у меня был надежный источник, поэтому я к таким таблеткам уже привык. Я не спрашивал своего друга-барыгу, где он их взял. Мне было плевать. Это были одни из моих любимых таблеток.

Следующие пару дней я стал употреблять меньше. Выпил за три дня всего три таблетки по 80 мг, что для меня на тот момент было естественным желанием получить кайф. Утром я принимал 40 мг и запивал парой банок пива, чтобы слегка взбодриться и начать день. За час или около того до нашего выступления я снова начал пить. Если под рукой не было сильных таблеток, я пил водку. Но когда я пил такие таблетки, останавливался на пиве. После того, как мы закончили играть, я принимал еще где-то 40 мг… половинку 80 мг… а потом вторую половинку, когда начиналось действие препарата, чтобы не сбавлять обороты. Целью моей было оставаться под кайфом как можно чаще и дольше.

К тому моменту, как мы приехали в Нью-Йорк, у меня оставалось всего пять таблеток. Выйдя из гастрольного автобуса, рано после полудня, чтобы заселиться в наш роскошный пятизвездочный отель на Манхэттене, я запихнул футболку и запасные трусы в рюкзак, а еще бутылку водки «Абсолют» и несколько банок пива из нашего маленького холодильника в автобусе. Поднявшись к себе в номер, я выпил половину таблетки и запил пивом, решив, что таким образом легко перейду в свое бодрое состояние. Но эффект был не такой, как обычно, и где-то через час я выпил вторую половину таблетки. Тем вечером я пошел выпить с другом по имени Джастин, который был в городе, чтобы следующим вечером зависнуть и сходить на концерт. Прежде чем выйти из номера, чтобы с ним встретиться, я выпил еще одну половинку таблетки, чтобы не терять бодрости.

Зависая с Джастином, я забывался. Мы долгое время были близкими друзьями. Джастин добился успеха в профессиональном мотоспорте и теперь набирал собственную команду. Наш плотный график не давал нам тусоваться с момента смерти Мэдалин. Нам с ним надо было много чего обсудить. Но было тяжело продолжать разговор. Я не мог сосредоточиться. Хотелось показать, что я заинтересован в нашей беседе, и присутствовать в разговоре с другом, но разум находился где-то еще. Чувство бодрости проходило. Мне просто хотелось снова побыть одному в номере, где я смог бы вновь кайфануть.

Почувствовав, что происходит что-то неладное, Джастин воспользовался возможностью.

– У тебя все в порядке, чувак? – спросил он. – Я знаю, ты многое пережил. Могу ли я для тебя что-нибудь сделать? Одно твое слово, и я сделаю. Все, что тебе нужно, я достану.

– Со мной все в порядке, братишка, – ответил я. – Просто немного выгорел после гастролей.

Мы тусовались сорок пять минут, затем разошлись, договорившись увидеться вечером перед концертом.

– Отдохни, братишка, – сказал Джастин, когда я шел по тротуару обратно к себе в отель.

Вернувшись в номер, я был рад оказаться один. Налил водку со льдом в пластиковый стакан и сделал большой глоток. Ночь превратилась в туман. Следующие несколько часов я принял еще две таблетки по 80 мг и пил водку, пока не вырубился. Позже, в какой-то момент то приходя в себя, то снова отключаясь, я с трудом смог ровно сесть на стуле. Сердце бешено билось, дыхание было неритмичным. Ощущение, что в руки и ноги мне воткнули булавки и гвозди. Я был в ужасе, и по мне градом стекал пот. Я лег на кровать и отрубился, пока снова резко не вскочил, почувствовав обжигающую блевотину на стенках горла. Я доковылял до душа и оперся о стену, стоя под холодным душем, пытаясь вернуть себя в прежнее состояние. Сосредоточившись, я дошел до кровати и отрубился, все еще мокрый после душа.

Следующие два вечера мы выступали на разогреве у музыкальных кумиров моего детства, группы Metallica, в «Мэдисон-сквер-гарден». Это, безусловно, был лучший момент в моей музыкальной карьере. Но я почти ничего не помню.