«Fade To Black» Metallica

В хеви-метале, как правило, очень мрачные тексты. Это традиция и часть культуры жанра. Black Sabbath, которые, по мнению большинства, придумали хеви-метал, писали в начале 1970-х о том, как берут за руку Люцифера, а Сатана расправляет крылья. Judas Priest пели про убийцу Джека Потрошителя, гулявшего по улицам Лондона. Slayer упоминали зверства и деяния Йозефа Менгеле и Эда Гина. Нездоровое увлечение и озабоченность мрачными навязчивыми темами уже давно считаются неотъемлемой частью жанра. Непосвященных это может шокировать и пугать. И в этом, может быть, и есть своя привлекательность. Но большинство настоящих фанатов воспринимают тексты как полет фантазии: мрачный рассказ, который можно интерпретировать так же, как просмотр фильма ужасов.

Когда я учился в средней школе, мой друг Джефф Хайтауэр написал весь текст песни Metallica «Fade to Black» на обложке одной из своих школьных тетрадок. Metallica была одной из моих любимых групп, и мрачный интроспективный текст этой песни о безнадежной изоляции казался для наших подростковых умов глубоким и серьезным. Но когда учитель английского языка увидел это на обложке тетради, Джеффа тут же отправили в кабинет к консультанту для проведения психиатрической экспертизы. Они думали, что таким образом Джефф просит о помощи. А мы поржали.

Десятилетия спустя, когда мы работали над материалом к альбому Lamb of God Wrath, я написал текст для песни «Dead Seeds». В словах содержится сочетание псевдо-библейских громких фраз, которые не обладают прямым значением, но, если их поставить в одну строчку, они отсылают к страшному суду. Среди фраз есть такие строчки:

Не постичь и не найти слов, которые опишут

Волю Бога и человека, пока не увидишь, как кто-то умрет

Когда я писал эту строчку, я думал о ком-то, кого знал и кто умер. Но в первую очередь я считал, что это крутой текст для хеви-метал песни. Я и представить не мог, что меньше чем через год после выхода песни «Dead Seeds» мне эти строчки покажутся до боли точными, когда у меня на руках умрет новорожденная дочь.

Я не считаю, что эти события как-то связаны. Я отказываюсь верить в такого Бога, который накажет меня и заберет жизнь моего ребенка за то, что я написал столь духовно надменные тексты. Но могу сказать, что потеря Мэдалин стала для меня катализатором, заставив пересмотреть цель и ценность той энергии, которую я несу во вселенную.

Меня переполняла радость от мысли о том, что я стану отцом. Но почти все эмоции и в том числе восторг пришлось испытывать в дороге. Группа гастролировала полным ходом, мы выступали по всему земному шару в поддержку нового альбома Wrath. Пока жена была дома, одна и беременная, я провел 17 из первых 25 недель 2009 года в многочисленных сольных турах по Соединенным Штатам, Великобритании и Азии. Также мы продолжили ездить с Metallica в рамках их тура World Magnetic по Австралии и Европе.

Было ощущение, что я под гипнозом. После двухнедельных гастролей по Европе мы летели прямо в Австралию, где продолжили тур, затем сразу же отправились в Японию. Оттуда – в Индонезию, где толпы фанатов ждали нас возле аэропорта, надеясь получить автограф или хотя бы одним глазком увидеть, как мы залезаем в фургон, чтобы умотать в отель. Режим сна соблюдать было невозможно. Дни и недели превращались в смутные воспоминания. Мы двигались быстро. Это дезориентировало. Я выпивал перед шоу несколько бутылок пива и парочку бокалов виски, чтобы слегка расслабиться и снять напряжение, затем продолжал пить во время и после концерта. Я подружился с некоторыми техниками, работавшими на гастролировавшие с нами группы. Они подгоняли мне оксикодон, стоило мне их попросить. Не терпелось сожрать таблетки и совершенно не было за это стыдно. Зависимости не было. Просто нравилось это «улетное» чувство и когда мысли бездумно блуждают. Как только начинали действовать таблетки, тут же проходили стресс и тревога. Я старался не просить ребят слишком часто, потому что не хотелось спалиться. Но все равно просил.

Гастролируя на разогреве у Metallica в Европе и ожидая рождения ребенка, я планировал уехать с гастролей домой, чтобы быть с женой и застать рождение малышки. Мы уже узнали, что будет девочка. Когда мне сообщили эту новость, я почувствовал облегчение. Мысль растить сына меня бы ужаснула.

Баз Макрат из группы Unearth собирался подменить меня, начиная с Дании, где у нас было два концерта подряд на арене Forum Copenhagen. Я отыграл первый вечер, когда он наблюдал за шоу, пытаясь привыкнуть к расстановке на сцене. Баз был профессионалом и знал наш материал назубок, но сцена Metallica располагалась в центре арены. Они придумали необычную овальную сцену прямо в центре, и нам было немного неловко работать с публикой на разогреве. Выучив все песни нашей программы и увидев группу своими глазами, Баз уверенно вышел на сцену и заменил меня. 28 июля 2009 года я улетел домой. Дочка должна была родиться менее чем через месяц.

Приехав домой, я выдохнул. Гастрольный график был изматывающим. Я много пил, да еще и закидывался таблетками. Постоянные переезды и перелеты, длинные расстояния и смена часовых поясов заставили чувствовать себя изолированным. Выпивка и ощущение кайфа были способом сбежать, но я таким образом вообще потерял связь с реальностью. Приехав домой, я сбавил обороты. Продолжал пить каждый вечер, но гораздо меньше, чем позволял себе на гастролях. Таблетки я тоже периодически принимал. Но не каждый день.

Мы с женой недавно перебрались в новый дом. Находясь несколько недель дома перед рождением ребенка, я смог хоть на какое-то время прийти в себя и приспособиться. Это был красивый дом в гуще леса и далеко от дороги. Были огромные передняя и задняя веранды и просторная покрытая бетоном терраса между домом и садом. У меня был отдельный гараж с музыкальной комнатой на втором этаже.

Мы оборудовали детскую. Родители купили кроватку и стул для укачивания, а мой отец с радостью собрал их для своей внучки. Наняли одного из моих любимых местных художников, чтобы он нарисовал на стенах детской комнаты мультяшных сов, сидящих на деревьях. Устроили вечеринку для будущей матери, надарили подарков: одежду и одеяла, автокресло и игрушки. Мы были готовы.

Ранним тихим жарким вечером в августе 2009 года жена проснулась от дремы, поняв, что воды отошли. Зная, что родить может в любой момент, она заранее приготовила вещи для больницы. Ей пришлось успокаивать меня, когда я быстро закидывал их в машину. До города было 20 минут.

Нас оформили в больнице, и она пошла ложиться в палату. Ее акушерка была выходная в тот день, так что нам назначили дежурного врача. Все было хорошо и спокойно. У жены начались схватки, но до самих родов было еще, вероятно, несколько часов, поэтому я расслабился. Я болтал с ней и отправлял десятки текстовых сообщений членам семьи и друзьям, сообщая что время настало. Малышка вот-вот должна родиться! Наступила ночь, и я уснул на стуле возле койки жены.

Меня резко разбудила какая-то суматоха в палате. Аппараты пикали. У медсестер был обеспокоенный вид. Я не знал, сколько я проспал и что происходит. Мне сказали, что возникла проблема, но не стали ничего объяснять. Однако сообщили, что частота сердцебиения малышки стала очень высокой. Жена выглядела неважно. Она была вялой и сбитой с толку. Температура у нее была гораздо выше 37 градусов.

Ее отвезли в хирургическую реанимацию, где сделали кесарево сечение. Я поспешил в комнату подготовки, где обработал руки и надел больничный халат и маску, прежде чем меня впустили в операционную. Операция уже шла полным ходом. Через пару минут я услышал плач своей дочери и почувствовал облегчение. Она родилась. Она была живой. Я слышал ее. Все должно быть хорошо.

Но я не видел радости на лицах сотрудников больницы. Оперативно перерезали пуповину, и малышку отнесли к столику, где быстро помыли. Я видел, как она лежит на пеленальном столике, дергая ножками. Сама она была голубого цвета. Я все еще слышал, как она сдавленно плачет, делая короткие паузы.

– Все нормально? – нервно спросил я. Никто мне не ответил. Я подождал, казалось, вечность, но, видимо, времени прошло совсем немного. – Скажите мне, что происходит! Она в порядке?

Старшая медсестра говорила сдержанным профессиональным тоном, и я сразу же понял, что не все в порядке.

– Мистер Мортон, у вашей дочери очень низкий уровень кислорода, – объяснила она мне. – У нее высокая температура и слишком ускоренное сердцебиение. У супруги тоже высокая температура. Мы пытаемся стабилизировать их состояние, чтобы как можно быстрее понять, что происходит.

Медсестра отвернулась к столику, где лежала Мэдалин, все еще двигаясь, по-прежнему голубого цвета, и плакала. Вскоре после этого малышку отвезли в отделение реанимации для новорожденных для дальнейших анализов и исследований. Старшая медсестра сказала, что мне сообщат, как только полностью будет понятна ситуация. Больше мне ничего не сказали. Я чувствовал себя совершенно беспомощным.

Жену после кесарева сечения отвезли в послеоперационную палату. Она все еще была под сильным наркозом. Мимо проходила медсестра, остановилась и сказала мне, что у малышки берут анализы. Сестра убедила меня, что ребенок под присмотром, и, если нам что-то понадобится, мы должны сообщить. Нас с женой оставили одних в палате. Мы ждали два часа. Никаких новостей. Тишина. Вообще ничего.

Постепенно жена стала приходить в себя, когда начал отходить наркоз.

– Что происходит? – захлебываясь от рыданий, спросила она. – Где она? Почему нам ничего не говорят?

Я сидел молча, уставившись в пол. Меня переполняли ярость, страх и адреналин. Но ничего сказать или сделать я не мог. Я сам был в ужасе.

Прошла, наверное, целая вечность, и вошел другой врач. Представился главврачом отделения реанимации для новорожденных. Он объяснил мне, что во время родов у жены и малышки обнаружили инфекцию, происхождение которой до конца не понятно. Им потребовалось некоторое время, чтобы разобраться. И теперь, когда они знали, мне сообщили, что малышку доставят вертолетом в Медицинский центр Университета Вирджинии в Шарлоттсвилле, который находится в 100 километрах. Он сказал, что оборудование там лучше, и за ней будет надлежащий уход.

Я стоял на тротуаре возле реанимации, когда мою малышку закатывали в машину скорой помощи, которая отвезет ее к вертолету. Когда носилки подняли в машину и закрыли заднюю дверь скорой помощи, я побежал к своей «Тойоте 4 Раннер».

Я мчал из Ричмонда в Шарлоттсвилль по шоссе I-64 так быстро, как только мог, маневрируя мимо машин. Со стороны мне казалось, будто это происходит не со мной, а я смотрю фильм. Заезжая на парковку больницы, я увидел, как на крышу здания садится вертолет. Я их обогнал!

– Твою мать! Надо было ее самому везти! – сказал я громко в пустоту.

Меня встретил внимательный персонал реанимационного отделения для новорожденных. Они меня ждали. Меня проводили в отдельную комнату в конце длинного коридора. Там было тихо, она была отделена от шума больничной суеты. Когда я сел и пытался собраться с мыслями, вошла врач и представилась. Выглядела она поразительно молодо: может быть, ей было тридцать с небольшим, но, скорее всего, лет 27–28. Она была изящной и миниатюрной, не выше 150 см, отчего выглядела еще моложе. Она была в летном комбинезоне.

– Мистер Мортон, меня зовут доктор Валлас, – сказала она, крепко пожав мне руку. – Я врач воздушной транспортировки. Мне очень жаль, что мы вынуждены знакомиться при таких обстоятельствах, – она говорила спокойно. Глаза ее были добрые и полные сочувствия.

– Вы можете мне сказать, что происходит? Я до сих пор даже не знаю, что не так с моей малышкой.

– Мистер Мортон, ваша дочь и жена сильно заболели во время родов. Они заразились инфекцией, которая поразила их обеих, – объяснила она. – Мы точно не знаем, почему и как это произошло. Жизнь вашей супруги тоже была в опасности, но иммунитет помог ей побороть инфекцию. А малышка оказалась более уязвимой.

Я силился осознать, что она мне говорит. Я понимал. Только не хотелось в это верить. Врач продолжила:

– Все, что я могу вам сказать на данный момент – сейчас состояние вашей дочери стабильное. Уровень кислорода в крови опустился до крайне низкого. Во время полета у нее дважды остановилось сердце, но мы смогли вернуть ее к жизни. Теперь она подключена к аппаратам, которые корректируют уровень кислорода. Я не могу рассуждать, насколько сильно отсутствие кислорода повредило ей мозг, но все же подозреваю, что проблемы будут. Дальше уже надо будет наблюдаться. Это долгий процесс.

Доктор Валлас сообщила, что мне готовят палату, где я смогу переночевать. Затем она отвела меня в огромную палату реанимации для новорожденных, где находилась Мэдалин. Я подошел к ней и увидел, как она спит. Ее маленькая платформа располагалась перед широким стеклянным окном с видом на возвышающиеся горы Шенандоа. Кожа была теперь совсем другого цвета. Румяный оттенок исчез. Ее кожа выглядела как моя. Из шеи и ручек торчало несколько трубочек. Я наблюдал, как поднимается и опускается ее грудь, когда она дышала. Мой ребенок был жив.

Медсестра отвела меня в комнату. Я закрыл дверь и упал на кровать. Лежал и смотрел в потолок, а разум переваривал события за день. Я отправил текстовые сообщения всем друзьям, которые просили прислать фотографии и детали, надеясь отпраздновать рождение Мэдалин. Я перекатился, уткнулся лицом в подушку и заплакал.

Тем вечером мой брат Аллан проехал два часа из Вильямсбурга в Шарлоттсвилль, чтобы быть со мной. Я был ему благодарен. Ночью в больнице все улеглись и стало тихо и спокойно. Состояние Мэдалин было по-прежнему стабильным, и врачи продолжали его оценивать. Мы с Алленом вышли на улицу и пошли перекусить сэндвичей возле больницы. Сидели и спокойно разговаривали. У меня отлегло, что за Мэдалин установлен должный уход, и все как-то менее хаотично. Я перестал паниковать и глубоко заснул.

Рано утром я проснулся, потому что в окно ярко светило летнее солнце. Как только я встал и привел себя в порядок, я вышел и поговорил с дежурными медсестрами. Некоторое время посидел с Мэдалин. Выглядела она так же, как прошлым вечером. Я постоянно слышал, что состояние стабильное. «Стабильное лучше, чем нестабильное», – подумал я. И почувствовал облегчение.

В этой ситуации я испытывал совершенно разные непонятные и сложные эмоции. Меня пугала неопределенность. Что случилось с ее мозгом? Она останется недвижимой и будет подключена к аппаратам искусственного жизнеобеспечения? Будет слепой или парализованной? И сможет ли она полностью восстановиться? Откуда я мог знать?! Я даже не знал, на что мне надеяться. Но радовало, что надежда все равно была. Я переживал за жену, которая восстанавливалась после инфекции и экстренной операции. Как они так заболели и так быстро?

Дежурная старшая медсестра отвела меня в сторону, чтобы поговорить.

– Как вы знаете, состояние вашей дочери стабильное. Теперь мы должны наблюдать ее и делать анализы. Если она сможет протянуть следующие несколько дней, у нас будет более ясная картина того, с чем мы имеем дело и как лучше поступить дальше. Вероятнее всего, вы останетесь здесь с нами на какое-то время. Не знаю, как долго. Но я вам советую съездить домой и взять какую-то одежду и все, что вам нужно, чтобы остаться в больнице еще где-то на неделю.

Опять же, я снова ощутил прилив спокойствия и надежды. У них был какой-то план. А это уже прогресс. И наконец я и сам что-то мог сделать. Поехать домой и собрать сумку было для меня целой задачей; хотелось хоть как-то помочь в лечении дочери. Теперь уже я не чувствовал себя настолько беспомощным.

По дороге домой тем утром я обратился к Богу. Я не очень знал, кто такой Бог, но в тот момент мне было плевать. Я просил Господа не забирать у меня Мэдалин. Пообещал, что с радостью приму любую ее болезнь. Я безоговорочно был готов сделать все, что ей нужно.

– Боже, пожалуйста, не забирай у меня мою малышку, – сказал я громко.

Я приехал в свой пустой дом. Как только я вошел и начал собирать сумку с вещами, мне позвонили из больницы. Звонила медсестра, с которой я разговаривал утром.

– Мистер Мортон, мне очень жаль, но у меня для вас плохие новости. Состояние вашей дочери стало быстро ухудшаться. Мозг и органы постепенно перестают функционировать, – сказала она мне спокойным серьезным голосом.

– И что же делать? – спросил я в панике.

– Мне очень жаль, мистер Мортон. Но ничего сделать уже нельзя. Она переходит в другое состояние. Но я верю, что ей осталось совсем немного. Может быть, несколько часов. Скорее приезжайте в больницу, чтобы провести с ней немного времени.

Я оцепенел. Что-то переклинило в мозгу. Я не плакал. И не бил кулаком в стену. Просто чувствовал себя опустошенным. В тот момент я познал, каково чувствовать себя совершенно беспомощным. Я поехал в больницу. Совершенно не помню, как туда ехал.

Когда я вошел в палату, было спокойно. Обычной суеты медсестер не было. Мне поставили стул рядом с кроватью Мэдалин. Когда я подошел к ней, дежурная медсестра остановила меня, положив руку на плечо:

– Мистер Мортон, не хочу вас пугать, но должна предупредить. Пока ваша дочь переходит в другое состояние, со стороны вы увидите, как она борется за жизнь или испытывает дискомфорт. Такое может выглядеть пугающе, если этого не ожидать. Иногда процесс умирания выглядит именно так.

Когда медсестра говорила, я смотрел ей в глаза, но не нашелся, что ответить. Сел в кресло перед дочерью. Медсестра уже стала отключать мою малышку от аппаратов искусственного жизнеобеспечения, которые все равно ее не спасут. Затем она взяла ее из маленькой приподнятой больничной кроватки, запеленала и дала мне на руки. Малышка была теплой. Я наблюдал, как ее грудь поднимается и опускается. Моя дочь была жива.

Я укачивал ее на руках, раскачиваясь в кресле, и смотрел в окно на горы Аппалачи. Стоял восхитительный день. Я дотронулся до мягких волосиков на ее лобике. Погладил пальцами ее ручки и крошечные кулачки ее пальчиков. Склонился и понюхал ее головку. Знакомый запах. Это была моя дочка. Я нежно сказал ей на ушко, как мне жаль, что этот мир сделал ее настолько больной. Сказал ей, как мечтал научить ее играть на гитаре. Рассказал о большом зеленом поле перед домом, и как однажды планировал научить ее водить трактор, которым косил траву. Рассказал, что дома ее ждет своя комнатка с нарисованными совами на стене. Сказал ей, что люблю ее. Постепенно она переставала дышать. Цвет кожи менялся. Из ее крошечной левой ноздри потекла струйка крови. Я аккуратно вытер кровь пеленкой, а затем укутал еще сильнее. Я поднял голову и увидел, как рядом стоят несколько медсестер и тихо плачут. Я посидел еще какое-то время, глядя в окно. Потом опустил голову и увидел, что кожа стала багряной. Она не дышала. Моя дочь Мэдалин Грейс умерла у меня на руках. Ей было всего два дня. Я оцепенел. Встал и передал закутанную в пеленку мертвую дочь медсестре.