«Sometimes Salvation» The Black Crowes

Впервые я услышал о The Black Crowes весной 1990-го, когда их дебютный сингл «Jealous Again» стали постоянно крутить по MTV. Несмотря на то, что я в то время был закоренелым трэшером, мне нравилась их откровенная, но уважительная дань блюз-року а-ля The Rolling Stones, Faces и ранним Aerosmith. Друзья не совсем понимали, почему мне зашла эта группа, но я купил на кассете альбом Shake Your Moneymaker и слушал его вместе со своими любимыми альбомами Slayer и Testament.

Я продолжил быть их фанатом и после выхода второго альбома, The Southern Harmony and Musical Companion, в котором они упрочили состав и стали исполнять не только ретро-классический рок, но и южный, превратившись в настоящую современную группу. К тому времени, как они выпустили свой третий альбом, Amorica (1994), The Black Crowes, несомненно, были моей любимой рок-группой.

Когда я уехал из Ричмонда, чтобы весной 1995-го поступить в магистратуру, мне не терпелось вырваться из Вирджинии. Я ведь нигде больше до этого не жил. Переезд из крошечного городка в крупный город Ричмонд уже сам по себе стал большим вызовом – нужно было привыкнуть. Ричмонд казался мне огромным. В конечном итоге за несколько лет я все же прочувствовал этот город и его стиль жизни. Со временем и он стал казаться мне маленьким и ограниченным. Мне нравился Чикаго, потому что это был большой город, и я знал, что там мощная музыкальная сцена.

Но слишком активный и быстрый темп Чикаго заставил меня скучать по ленивому и спокойному ритму жизни, который я оставил в Вирджинии. Чтобы не терять связь с корнями, я погрузился в южную культуру, которую прежде считал слишком простой и немодной. Я стал учиться играть на слайд-гитаре и банджо. Увлекся работами местных легенд блюграсса The Stanley Brothers и The Del McCoury Band. Даже мои рок-предпочтения стали больше тяготеть к югу. Я всегда чувствовал близость с южным роком, заложенную во мне еще с ранних лет, когда подобное слушал старший брат. Но в Чикаго моя любовь к южному блюз-року лишь усилилась, и музыка The Allman Brothers Band, Gov't Mule и Lynyrd Skynyrd стала постоянно звучать у меня дома. Ирония состояла в том, что пришлось уехать из дома, чтобы открыть для себя все, что мне нравилось в этой музыке. И если раньше южный рок постоянно играл фоном в моей жизни, то теперь я связывал с этим направлением свой дом, куда так желал вернуться.

6 октября 1996 года я увидел второе из двух шоу The Black Crowes в легендарном Aragon Ballroom в Чикаго. Они вели себя развязно и хаотично. Их программа меня немного разочаровала, потому что после первых нескольких бодрых песен они перешли к длинным вгоняющим в сон балладам и вялым джемам. Не хватало одной из моих любимых песен, «Sometimes Salvation». Отчаянное искаженное гитарное соло Марка Форда в ней – одно из моих любимых. Но, несмотря на этот недостаток, соло на слайд-гитаре и грувовый южный блюз, раздававшийся со сцены, стали мне частичкой дома, куда я так долго желал вернуться.

Вернувшись домой спустя два года, я пребывал в восторге. Заново открывал для себя город и начинал ценить то, что прежде считал данностью. Мощеные улицы, запах жимолости, изысканно украшенные особняки, стоящие вдоль Монумент-авеню, заставили меня обрадоваться возвращению домой.

Первые две недели я спал на диване в маленькой квартирке, в которой Кэмпбелл жил с девушкой. Я устроился подрядчиком-кровельщиком, хотя мало что в этом понимал. В строительной команде опыт был: пару лет назад, летом, учась в университете, я делал каркас домов, поэтому как минимум умел махать молотком. А больше, чтобы устроиться на эту работу, ничего и не требовалось. Меня сами были готовы всему научить. И платили мне достаточно, чтобы хватало на аренду однокомнатной квартиры, которую я снял через дорогу от дома Кэмпбелла, на углу улиц Франклин и Харрисон.

Приобретя неплохую работу и жилье, я сосредоточился на музыке. Практически сразу же после после приезда я начал репетировать с Burn the Priest. Группа арендовала репетиционное помещение на бульваре Белт в злачной части Ричмонда, рядом с районом Саутсайд. Мы репетировали там несколько раз в неделю, работая над изменениями уже готовых песен для двух гитаристов. Некоторые песни я помог написать в самые первые дни существования группы. Другие были более новыми – их ребята сочинили, после того как в группу пришел Эйб. Мне все нравилось.

Вернувшись в Burn the Priest, я оказался в уникальной ситуации. В каком-то смысле я возвращался в группу, которую помог основать. Но это была уже совсем не та группа, которую я покинул. Появилось два новых музыканта, которых я едва знал, и они вносили немалый вклад в коллектив, помогая группе расти. Гитарист Эйб Спир пришел, когда мы с Мэттом Коннером ушли. Присутствие Эйба ощущалось. Он был здоровым, широкоплечим и с мощными мышцами, которые лишь усиливали образ человека уверенного и даже слегка дерзкого. Эйб был профессиональным фотографом и видео-оператором. Он работал и жил в лофте с видом на Вест-Брод-стрит, в котором была темная фото-комната, где Эйб проявлял пленку.

Эйб был неплохим музыкантом. Хорошим, но, наверно, не потрясающим. Играл он неуклюже, левой рукой, а гитара у него висела на уровне груди. В ноты он попадал, но звук гитары был грязноватым. Однако нехватку техники он восполнял креативностью и преданностью своему делу. Эйбу нравилось быть в Burn the Priest, и он без устали работал на благо группы. Он помогал организовывать выступления в городе и не давал нашему видавшему виды фургону заглохнуть. Эйб оплатил запись демо, когда денег было в обрез. Но важнее всего то, что он писал хорошие песни. Эйб в Burn the Priest приложил руку к песням «Salivation», «Lies of Autumn» и «Suffering Bastard», и все они сыграли неотъемлемую роль в формировании звучания и характера группы. Эйб был не в восторге, когда Крис и Джон сообщили ему о моем возвращении. Шанса ему не дали. Но Эйб пару лет исполнял несколько моих песен и знал, что со мной группа станет сильнее и продуктивнее. Какой бы дискомфорт он ни испытывал из-за моего возвращения, Эйб не держал на меня зла. Он мне нравился, и мы сразу же отнеслись друг к другу с уважением.

Еще одним новичком для меня был вокалист Рэнди Блай. Я немного знал про Рэнди, поскольку мы тусили в одном городе, но сейчас должны были стать ближе.

– Полагаю, мы теперь с тобой вместе в группе, – сказал он мне, пожав крепко руку, когда нас официально друг другу представили. Мы оба знали, что это значит. Братство. То есть мы на стороне друг друга, несмотря ни на что. Возможно, мы будем спорить, бороться, но всегда будем стоять друг за друга горой. Мы понимали это интуитивно, и необязательно было об этом говорить.

Рэнди был дерзким. У него было четкое мнение по поводу всего, и обычно он делал так, что любой, стоявший рядом, об этом знал. Еще он был находчивым. Даже когда менял дерьмовые подработки, казалось, ему всегда удается волшебным образом наскрести достаточно денег и купить себе очередную упаковку из шести банок дешевого пива. Он не стыдясь отсчитывал десяти- и пятицентовые монеты и пенни на кассе магазина в Орегон-Хилл и выходил с упаковкой из шести банок Black Label. Рэнди умел выживать. Но также он был щедрым парнем. Если у Рэнди было пиво и тебе нужно было выпить, он готов был отдать последнюю банку.

Рэнди не всегда приезжал на репетиции, но в этом не было проблемы. Для начала нужно было проделать огромную работу, чтобы все инструменты звучали четко и сыгранно. Рэнди приезжал достаточно регулярно, чтобы записать свои партии и быть в курсе происходящего. А события развивались довольно быстро.

Пока я отсутствовал, Burn the Priest непрерывно работали и заявили о себе на местной клубной рок-сцене Ричмонда. Также они иногда стали выступать за чертой города, в особенности регулярно ездить в Филадельфию. В подпольных кругах панк-рока злачных кварталов, амбаров и сквотов группу принимали хорошо. Приятно было слышать, что Burn the Priest привлекают больше людей, чем на концертах в Ричмонде. На носу было выступление в Филадельфии в амбаре «Шталаг 13[22]». Это было мое первое шоу после возвращения в группу.

В день концерта мы аккуратно загрузили аппаратуру в длинный синий фургон «Додж Трейдсмен» 1978 года. Эйб соорудил небольшой лофт в заднем грузовом отсеке, и там поместилось все наше оборудование, которое мы запихнули так, что свободного места не осталось. Но над лофтом было все равно достаточно места для пары человек, если хотелось отдохнуть от водительского сиденья или от потрепанного и рваного двухместного диванчика в хвосте фургона. Вентиляцией служили только два опускавшихся вниз ветровых стекла и два окна в задней двери, которые можно было слегка вытолкнуть на петлях. Рэнди и Эйб дымили нещадно. Все мы курили, но эти двое не останавливались ни на минуту. Наш фургон напоминал паровоз на колесах. Наготове мы всегда держали несколько пустых бутылок из-под газировки, чтобы можно было отлить. Решили, что лучше всего подойдут большие бутылки с широким горлышком. Мы знали, что по дороге на выступление будем пить пиво, и не хотелось лишний раз останавливаться. Ремней безопасности нет, резина лысая, полные мочи бутылки, а еще упаковка из 6 банок пива Black Label – вот так мы проехали четыре часа по шоссе I-95 на север в Филадельфию, чтобы дать свой первый концерт в «Шталаге 13».

Расположенный в западной части города «Шталаг 13» был независимой домашней панк-рок площадкой в мрачном районе. В радиусе четырех кварталов заброшенные здания находились рядом с обшарпанными рынками и трущобами, где на окнах были железные решетки. Бездомные прямо в центре улицы толкали тележки для покупок, полные алюминиевых банок и металлолома. Сирены полиции и скорой помощи завывали с предсказуемой регулярностью.

В конце 1990-х кучка местных панк-рокеров перебралась в свободное и всеми забытое торговое здание рядом с 33-й улицей и улицей Ланкастер. Они наладили водопроводные трубы и электричество, превратив совершенно нежилую халупу в место, где можно было хоть как-то существовать. Оградили жилую зону в конце комнаты и построили маленькую платформу, служившую импровизированной сценой в передней части узкой кирпичной комнаты. Они стали устраивать панковские концерты и назвали это место «Шталаг 13». Время было выбрано идеальное. Панковская сцена Филадельфии процветала, и благодаря успеху местного лейбла Relapse Records о музыкальной сцене города узнали именитые подпольные гастролирующие группы и национальные коллективы. Уличная незаконная атмосфера клуба привлекала как группы, так и их фанатов. За короткий период «Шталаг 13» стал не менее важной концертной площадкой, чем официальные клубы в Филадельфии. Там проходили легендарные шоу, и там же начинали карьеру коллективы, которые позже достигли пресловутого успеха в мейнстриме, вроде Cave In, Dillinger Escape Plan, Coalesce и, конечно же, Burn the Priest.

Когда мы подъехали к «Шталагу», чтобы выгрузить аппаратуру, я заметил, что вокруг нашей группы уже чувствовался ажиотаж. Кучка фанатов зависала перед зданием клуба – первые прибывшие, с нетерпением ждавшие шоу. Я заметил, что они обращают на нас пристальное внимание. Они наблюдали за нами с той самой секунды, как мы вышли из фургона. Мы, безусловно, были для них чем-то необычным. Не одевались как местная толпа. Мы скорее походили на металхэдов, нежели на панков. Разговаривали мы медленнее, и у нас был свой, другой сленг. Я чувствовал, что нами заинтересовались задолго до того, как мы подключили усилители.

Все, кто зависал в клубе, хотели поболтать с Рэнди, а он с радостью соглашался. В Филадельфии Рэнди чувствовал себя как дома, у него там было много друзей. За пару лет до этого Рэнди со своим другом, уроженцем Филадельфии Майки Броснаном, считались панковскими «всадниками грузовых поездов Америки[23]». Они запрыгивали в поезда и катались в грузовых вагонах, путешествуя по стране как современные бомжи. Майки и Рэнди катались на товарных поездах почти все лето. Рэнди вернулся домой в Ричмонд, где тут же присоединился к группе Burn the Priest, а Майки вернулся в Филадельфию, где и помог организовать клуб «Шталаг 13».

Во время первого нашего выступления в «Шталаге» в зале яблоку было негде упасть. Мы еще даже на сцену выйти не успели. В воздухе ощущался запах пота, жара и сигаретный дым. Мы были пьяными, или как минимум к этому шли. Майки жил буквально в конце улицы, и мы собирались переночевать прямо у него на полу. Водитель нам не требовался. А даже если и бы и требовался, все равно ничего бы не вышло. Мы вели себя как беспечные идиоты.

Мы поднялись на расшатанную сцену, где вместо задника на стене было граффити с названием клуба «Шталаг 13». Без формального вступления, за исключением неразборчивого бормотания Рэнди в микрофон чего-то вроде: «Burn the Priest из Ричмонда, штат, мать его, Вирджиния», Крис начал играть на двух бочках, чередуя их с малым барабаном. Остальные подхватили, и мы обрушились на публику песней «Suffering Bastard». Зал взорвался.

Когда мы рубанули первую песню, до меня дошло, что я даже не подумал, какой будет новая концертная версия Burn the Priest. Разумеется, я понимал природу нашей музыки. Знал, что риффы у нас бескомпромиссно тяжелые, а структуры песен необычные. Я осознавал, что наша скорость и громкость вызывает мощную реакцию. Но хаос, творившийся в тот вечер в клубе «Шталаг 13», поверг в шок даже меня. Публика перла к сцене, а потом обратно, напоминая мощный прилив. Слэмеры и мошеры агрессивно и резко качали руками и ногами; тем, кто стоял рядом, прилетало по морде и голове. Стоявшие сбоку клуба фанаты забирались на столы и шкафчики вдоль стен, надеясь лучше увидеть выступление, избежав при этом насилия в слэме.

Рэнди был словно тайфун. Вопил и рычал в микрофон, плотно намотав на руку черный провод. Передвигаясь по сцене, он смотрел в глаза стоявшим в первом ряду фанатам, хватал их за затылки и кричал прямо в лицо, нос к носу. Он бил себе микрофоном по лбу под ритм нашей бешеной музыки. Он делал это настолько усердно, что к третьей песне по лицу потек кровавый ручеек. Рэнди забрался на низко висящие водопроводные трубы, раскачиваясь над толпой, рыча и истекая кровью.

Остальные музыканты были заряжены не меньше. Я стоял как вкопанный, расставив ноги как можно шире, а мой Gibson Les Paul 1975 года висел чуть ли не на уровне колен. Я качался вперед и назад под ритм музыки, тряся развевающимися сзади длинными волосами. Выглядел я как один из насосов, неистово выбивающих нефть из-под земли. Видимо, я пытался устроить себе сотрясение мозга. Крис в безумстве раскидывал руки за обшарпанной барабанной установкой. Кэмпбелл двигался вперед и назад в такт музыке, его синий бас Guild Pilot висел низко. Эйб покачивался и шатался, периодически скалясь и выглядя сурово, но потом неприкрыто смеялся, глядя на творившееся вокруг безумие.

Среди этого хаоса Рэнди доковылял до моей стороны сцены и взглянул мне глаза, довольно ухмыльнувшись и с восторгом подняв брови. В ответ я оскалил зубы. Клуб ходил ходуном. И мы оба знали, что это только начало.

После выступления мы пили. Конечно же, мы это делали и до выступления, но теперь значительно увеличили дозу. Алкоголь присутствовал в жизни Burn the Priest постоянно. Даже на самых первых джем-сессиях, еще до того, как я перебрался в Чикаго, Burn the Priest считались клубом алкоголиков, а не просто музыкальной группой. Когда я вернулся в Burn the Priest, все стали пить еще больше. Я и в Чикаго прикладывался прилично, поэтому просто вернулся к старым привычкам. Burn the Priest пили в фургоне по дороге на концерты. Пили, пока ждали своего выхода на сцену. Пили, пока играли. Пили после выступления. Пили, когда приезжали к кому-нибудь на ночлег. Пили, пока нас не вырубало. Необязательно, что все и постоянно. Но большинство из нас львиную долю времени проводили со стаканом в руке.

Утвердив новый состав, Burn the Priest погрузились в работу. Мы продолжили организовывать концерты в «Шталаге 13» и регулярно играли в Ричмонде перед постоянно растущей публикой. Теперь мы репетировали на втором этаже в торговом здании в районе Ричмонда Скоттс-Аддишн[24]. На полу лежала асбестовая крошка, поэтому мы постелили ярко-зеленый искусственный газон, как на миниатюрном поле для гольфа. Было отвратительно. Рэнди как раз недавно порвал с девушкой и остался без жилья, поэтому на какое-то время перебрался на базу. Никто не возражал. Раз уж на то пошло, он теперь чаще присутствовал на репетициях. Да и не только он.

Наш друг из Филадельфии Майки Броснан основал независимый лейбл звукозаписи Legion Records. Начал он с того, что выпускал сплит-синглы[25]. Эти относительно малобюджетные релизы были популярны на панковской и подпольной сцене, являясь доступным способом распространения музыки. Бессчетное количество подпольных лейблов сделали себе имя, выпуская синглы подающих надежд групп. Обычно все начиналось как хобби, либо это делали музыканты, чтобы продвинуть собственные группы. Большинство таких лейблов имели скромные ресурсы и амбиции. Однако некоторые потом добились успеха, вроде Sub Pop и Dischord Records. Майки был готов выйти на новый уровень и выпустить на своем лейбле настоящий CD. Он наскреб 2500$ из своих денег, большую часть взял из аванса своей кредитки и вложил в финансирование пластинки Burn the Priest.

Заручившись финансовой поддержкой Майки и отобрав достойный материал, мы принялись работать над альбомом. Рэнди предложил в качестве продюсера и звукоинженера Стива Остина. Стив был гитаристом и фронтменом нойз-метал группы Today Is the Day. Burn the Priest отыграли с ними пару концертов. И хоть я и не был большим фанатом, мне нравились их агрессивные провокационные выступления и авангардная интерпретация метала и хардкора. Today Is the Day были подписаны на Relapse Records. Мы совершенно не скрывали желания тоже туда попасть. Стива хорошо знали на местной музыкальной сцене, в которую мы пытались пробиться, и ему нравилась наша группа. У него была своя студия, и он готов был работать, несмотря на скромный бюджет. Этот парень нам идеально подходил.

Пока мы 10 часов ехали в студию Остина в Клинтоне, штат Массачусетс, руль нашего фургона вышел из строя. Мы на полтора дня застряли в городе Рэуэй, штат Нью-Джерси, пока ждали доставки нужных запчастей. А сами тем временем заселились в самый паршивый отель, который только можно было представить, и пили самое дерьмовое пиво, ворча, что наша уже и так срочная запись в студии теперь станет еще более срочной, и придется торопиться. Студийное время нам продлевать никто не собирался. Календарь у Стивена был забит до отказа, и почти всем нам пришлось вернуться к дневной работе.

Наконец, спустя два дня, мы прибыли в студию. Мы переживали, что потеряли время, и нам не терпелось начать процесс. Со Стивеном я прежде знаком не был. В группе Today Is the Day у него был мрачный и угрюмый сценический образ; он пугал, ведя себя как шизофреник. Но когда мы официально познакомились на парковке, я увидел, что Стивен приятный и добродушный. Он совершенно отличался от своего образа местного психопата в Relapse Records. Оказывается, Стив родился и вырос в сельском Теннесси. Мы с ним выросли на одинаковой музыке. Одевались одинаково. И смеялись над одними и теми же шутками.

Austin Enterprise была маленькой и идеально оборудованной студией. Там был крошечный вестибюль у главного входа, из которого можно было войти в «живую» просторную комнату, где легко помещалась вся группа. Комната с микшерным пультом, обилием эквалайзеров и работающей аппаратурой была сзади.

Мы загрузили оборудование, пока Крис устанавливал барабаны в центре «живой» комнаты. Стив разместил микрофон у установки, как только ее собрали. Сначала нужно было отдельно записать барабаны. Группа играла вместе, но акцент делался исключительно на барабанах. Как только удавалось записать достойные барабанные партии, мы записывали остальные инструменты и вокал по отдельности, в конечном итоге смешав все дорожки в цельную запись каждой песни. Наложения позволяли лучше передавать отдельно взятый инструмент, что положительно сказывалось на звучании. Также это способствовало более точному исполнению: любые ошибки было легче исправить, поскольку каждый инструмент записывался отдельно.

Времени было в обрез, но мы проводили его продуктивно. Крис был хорошо подготовлен и уже ко второму дню записал барабанные партии для всех десяти песен. Как только Крис закончил запись, Эйб, Джон и я записали каждый свои партии, а Стив сидел за микшерным пультом. На это тоже ушло пару дней. Я кайфовал от процесса. Поскольку мы записывали дорожки отдельно друг от друга, то смогли добиться мощного исполнения, и не нужно было играть песни целиком, боясь совершить ошибку.

После того как мы записали основные инструментальные дорожки для каждой песни, настала очередь Рэнди. Часики тикали, и Рэнди выдал целую цепочку злобных и ядовитых вокальных партий. Выплескивая ярость и гнев, он горланил песню за песней. Его долговязое тело извивалось и кривилось, когда он издавал долгие крики, с трудом ловя воздух в конце каждого дубля. Он орал так, что впадал в рассеянное состояние, сбиваясь в песне, не справляясь с эмоциями, разжигавшими его катарсис.

Любой опытный продюсер знает, как выжать из артиста максимум, и Стив Остин распознал безумие, когда увидел его. Он чувствовал энергию Рэнди, требуя от вокалиста не сдерживаться в эмоциях и выплескивать гнев и ярость. В какой-то момент Стив даже угрожал, что приставит к виску Рэнди заряженный дробовик. Казалось, мы потеряли рассудок, но от этого исполнение Рэнди получилось еще более неистовым!

Все вокальные партии Рэнди спел за одну долгую безумную ночь. По меркам профессиональной записи это поразительно. Но нам не оставили выбора. Не было ни денег, ни свободного времени попробовать по-другому.

Записав альбом, Стив тут же свел десять песен за одну ночь – нашу последнюю, проведенную в студии. Сведенные песни были готовы на рассвете, и, загрузив аппаратуру в фургон, мы отправились домой в Вирджинию. Альбом был записан и сведен за пять дней и ночей.

Но нам по-прежнему нужна была обложка. Благодаря связям в Филадельфии мы подружились с молодым художником-иллюстратором и графическим дизайнером по имени Кен Адамс. Его группа Trailer Park Riot находилась в Ньюарке, штат Делавэр, и даже отыграла с нами несколько шоу. Кену нравилась наша группа, и он не пожалел времени на то, чтобы нарисовать нам обложку.

Я не обсуждал с ним, какой будет обложка. Прежде я видел несколько концертных листовок, которые он оформлял, и знал, что парень способный, поэтому решил, что мы в надежных руках. Закончив работу, Кен отправил ее Крису, который и показал обложку остальным музыкантам группы. Всем она понравилась. Всем, кроме меня. Я ее терпеть не мог.

Кен изобразил, как несколько одержимых демоном монахинь живьем сжигают священника на костре. Ликуя, они держали горящие факелы и вилы, а осужденный священник сжимал католические четки и молился, глядя в помрачневшее небо. Это было настоящее богохульство.

Я никогда не придерживался никакой организованной религии. Родители были христианами, но нечасто ходили в церковь и, к счастью, никогда не навязывали религию ни мне, ни брату. Но я всегда имел общее расплывчатое убеждение, что какая-то высшая сила вроде «Бога» существует. В молодости я не особо задавался вопросом, что это может быть за сила и как она связана со мной. Я просто верил, что она есть.

Но неприязнь и отвращение к иллюстрации Кена были никак не связаны с оскорблением моих духовных чувств. Я считал, что обложка выглядит глупо. Группа уже и так называлась Burn the Priest («Сожги священника»). Буквальная интерпретация этой фразы для обложки не оставляла места для более содержательного прочтения. Мы потратили столько времени и сил, чтобы сочинить и написать песни; и меньше всего хотелось думать, что первое впечатление о нашем проекте – это мультяшный рисунок с монашками, сжигающими священника. Конечно же, такого рода беседы должны вестись с художником до того, как он потратит несколько недель на работу, а не после. Но Кен не собирался ничего переделывать. К тому же остальным обложка понравилась, а значит, мое мнение в данном случае уже никто не учитывал.

После того как мы записали альбом и определились с обложкой, Майки напечатал тысячу копий нашей дебютной пластинки на своем лейбле Legion Records. Альбом рассылался почтой и продавался в нескольких частных музыкальных магазинах, в основном – на северо-востоке. Несколько копий мы отправили для рецензий в панк- и метал-журналы, а также группе выделили пару сотен копий для продажи на концертах. Вот и все. Вот тебе и релиз. Но как бы скромно это ни выглядело, мы все равно чувствовали себя официальной группой. Полноценный компакт-диск – большое событие для любого музыканта. Мы гордились песнями и звучанием альбома. Но к обложке я привыкнуть так и не смог. Мне было неловко. Хотелось представить предкам музыкальный проект, над которым я так усердно работал, но вряд ли захочется показывать маме обложку диска, на которой монашки убивают священника. Она меня поддержала, но не совсем поняла. А папа сказал, что сыграно здорово, но предложил найти человека, который бы «нормально пел».

Весь следующий год Burn the Priest выступали как можно чаще. Мы отыграли в баре The Caboose в Гарнере, штат Северная Каролина, и в «Шталаге 13» и Fake House, двух амбарах в Филадельфии. Мы бронировали себе выступления в панковских барах в Балтиморе, штат Мериленд, и Уилмингтоне, штат Северная Каролина. Сыграли в кампусе Университета Джеймса Мэдисона в Харрисонберге, штат Вирджиния, и в пригородном гараже в штате Делавэр, выступая на одной сцене с первым составом группы Dillinger Escape Plan. Уилли, младший брат Криса, часто ездил с нами. Уилли, на четыре года младше всех нас, был талантливым барабанщиком и гитаристом. С ним всегда было весело, и он здорово помогал нам на концертах. Где бы мы ни выступали, мы продавали несколько копий альбома вместе с футболками, чтобы были деньги на бензин.

Мы постепенно начинали прославляться и продвигаться наверх. И Relapse Records нас уже давно приметили. Представители лейбла всегда присутствовали на наших концертах. Они после выступления болтали с нами и, похоже, были заинтересованы во всем, что происходит в нашей группе. Мы жуть как хотели оказаться на этом лейбле и считали, что все получится, только если они нас подпишут. Relapse договорились о нашем выступлении – без оплаты и рекламы – на метал-фестиваля в Милуоки. Мы отправились туда сразу же из Вирджинии, приехав на день раньше, и жили в фургоне. ■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■■ ■ ■■■■■■-■■ ■■■■■■■■, ■■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■ ■■■■■■, ■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■■■■, ■ ■■■■■■■■■ ■■■■■■■, ■■■■■■■■ ■ ■■■■■■■ ■■■■■■■■ ■ ■■■■■■. Я курить не стал. Следующим вечером мы дали короткий, но мощный концерт, который удостоился хвалебных рецензий. После выступления тем вечером во время шоу Brutal Truth Рэнди прыгнул со сцены в толпу. Но приземлился головой прямо на пол и здорово рассек лоб. Эйб, вечный видео-оператор, поехал с Рэнди в больницу и снял на девятимиллиметровую пленку, как Рэнди накладывают швы и скобы. Они оба были в говнище пьяные. Как и все мы.

Мы убедили себя, что идеально подходим для лейбла Relapse Records. Но они пока не горели желанием. От нескольких источников, близких к лейблу, мы слышали, что они боятся подписать нас из-за того, что мы чересчур ветрены. Должно быть, со стороны казалось, что мы ведем себя развязно и беспечно. Мы почти всегда пили. Грубили и наезжали друг на друга. Кровь, блевотина и разбитые стекла. Казалось, наша группа может развалиться в любую минуту. Но именно такими мы и были. Ссоры, разногласия и мерзкое поведение по отношению друг к другу стали настолько привычными, что мы считали нормальным выяснять отношения в присутствии других, доставляя таким образом дискомфорт окружающим.

Примерно в то же время появилась возможность отыграть большой концерт. Наши друзья из Нью-Йорка, группа Dissociate, помогли нам попасть в легендарный клуб CBGB в Манхэттене. Он был известен как одно из мест, где зародился американский панк-рок, и именно в клубе CBGB состоялись самые первые выступления The Ramones, Talking Heads, Television, Патти Смит и многих других прославленных коллективов. Позже это место стало домом для представителей прорывной хардкорной сцены, включая такие группы, как Bad Brains, Beastie Boys, Misfits и другие. CBGB был священной землей, поэтому нам не терпелось воспользоваться шансом и выступить в столь историческом месте.

Появлялось все больше возможностей выступить, и мы стали относиться к группе еще серьезнее. Может быть, Relapse Records не считали это очевидным, но мы становились более заряженными и мотивированными. Безусловно, мы не ставили себе целью поехать в мировое турне или подписать контракт с крупным лейблом. Учитывая музыку, которую мы играли, это было бы смешно. Мы просто хотели писать песни и давать концерты. Хотели доминировать на небольшой подпольной сцене, представителями которой являлись.

Также стало очевидным, что Эйб, в отличие от остальных, больше не был сосредоточен на музыке. Со временем он стал крутым оператором. Он рос и становился успешнее, и ему предлагали более выгодные контракты, так что у него оставалось все меньше времени сочинять и репетировать новый материал. И мы пришли к соглашению, что Рэнди нужно поговорить с ним, поскольку их связывала музыкальная история. К всеобщему удивлению, разговор прошел легко.

– Да, чувак. Я все делаю спустя рукава, – посмеялся, согласившись, Эйб. – Слишком много работы в последнее время. Дайте мне пару месяцев, и музыка станет моим основным приоритетом. Все изменится.

Это была честная просьба. И у нас отлегло, что он понял наше положение. Но когда мы репетировали для предстоящего выступления в CBGB, ничего не менялось. Эйб по-прежнему был занят работой. Похоже, он был взволнован и напряжен, пытаясь найти баланс между группой и должностными обязанностями. Новых риффов он не принес, да и играл по-прежнему неаккуратно и криво.

Потихоньку мы стали прикидывать другие варианты. Уилли недавно переехал в Ричмонд. Музыкант он был убийственный и имел в запасе тонну риффов. Уилли нам нравился и ездил с нами на гастроли. Он не давил на нас, прося взять его в группу, и ни слова не говорил о том, чтобы занять место Эйба, но было очевидно, что он бы с радостью это сделал, будь оно свободно.

Ситуация была непростой, но становилось понятно, что пришло время расстаться с Эйбом. Разговор оказался сложнее, чем предыдущий. Мы созвали общее собрание. И объяснили Эйбу нашу позицию. Мы любили этого парня, но было ощущение, что с ним мы тормозим. Мы не хотели бороться за его время. Мы понимали, почему карьера для него важнее, но не собирались от него зависеть.

Эйб достойно принял ситуацию. Он был расстроен и обижен, но он так же, как и мы, знал, что группа далеко не на первом месте в списке его приоритетов. Он понимал, что не успевает за нами. И скромно принял наше решение, но с одной просьбой:

– Я не хочу пропустить выступление в CBGB, – признался он. – Я всегда хотел там выступить. Это легендарное место!

По рукам, приятель! Эйб отдал три года жизни, помогая поставить Burn the Priest на ноги. Он тысячу раз ремонтировал фургон, помогал платить за записи, чего мы не могли себе позволить, оформлял плакаты и листовки, обустраивал лофты и оборудовал репетиционные помещения. А важнее всего то, что он внес огромный вклад в написание классных песен. Его игра стала неотъемлемым компонентом нашего раннего звучания и стиля. И мы согласились, что он более чем заслужил право отыграть финальное особенное шоу. Спустя несколько недель мы приехали в Нью-Йорк и выступили в клубе CBGB. Народу пришло мало, но выступление все равно было особенным. Мы ведь вместе вышли на историческую сцену. Эйб отыграл с нами свое последнее шоу. Когда мы вернулись домой, он спокойно покинул Burn the Priest.

Заранее зная, что Эйб уйдет, Уилли был готов занять его место. Он выучил все песни. Проведя парочку репетиций, мы сразу же стали снова организовывать выступления в городе и за его пределами. Одна из наших первых поездок с Уилли в составе была в Индианаполис, где мы дали концерт в Театре Линкольна с Zao и Soilent Green. Уилли играл феноменально. Мы еще никогда не звучали настолько слаженно.

Также мы сразу же приступили к сочинению нового материала. Уилли привнес невероятную энергию и множество новых риффов и идей для песен. Мы с ним быстро стали сочинять вместе, компонуя риффы, которые уже вместе с группой превращали в песни.

Новый альбом становился реальностью. И хотя первый альбом не продался огромным тиражом, мы о себе все равно успели заявить и удостоиться похвалы со стороны прессы. Наш барабанщик Крис работал техником по компьютерным сетям в научно-исследовательской лаборатории Университета Вирджинии. Его обширные знания в области компьютеров и умение быстро работать в интернете были для нас большим преимуществом. Крис бесплатно выкладывал некоторые наши песни в формате MP3. Название «Сожги священника» привлекало большое внимание, и нашу музыку стало скачивать значительное количество пользователей. Наше пламенное появление на фестивале в Милуоки также привлекло внимание национального музыкального журнала, который написал на нас положительную рецензию и назвал Burn the Priest подающей надежды группой. И этот посыл был услышан: звукозаписывающие компании стали обращаться к нам, выражая интерес.

Первым на нас вышел довольно хорошо известный европейский лейбл с небольшим представительством в Америке, сотрудники которого отправили к нам своего человека. Молодой агент по подбору артистов и репертуара был неуклюжим и жутко нервничал, когда приехал к нам на репетицию, но всячески старался выглядеть современно и строил из себя мудрого представителя музыкального бизнеса. После того как он вытерпел целый час репетиции Burn the Priest в душной шлакобетонной комнате при мощности около 115 децибел, мы с Крисом отвели нашего нового друга в паршивый стриптиз-клуб в Южном Ричмонде, где следующие несколько часов жестко бухали и обсуждали метал. К тому времени, как поздно ночью мы отвезли парня в отель, бедняга еле ковылял, и язык у него заплетался. Вроде бы он кайфовал, но состояние было хреновое. Ум за разум заходил. Мы с Крисом поржали, задаваясь вопросом, сможет ли этот паренек сесть на свой утренний рейс. Спустя пару недель нам пришел дерьмовый контракт от лейбла. Они хотели выпускать наши альбомы в обмен на то, что мы отдадим им все права, в том числе – на распространение атрибутики. Хрена лысого! До свидания!

Единственным другим лейблом, проявившим интерес к Burn the Priest, был новый лейбл, который основали И Джей Йохантген и Дэн Фитцджеральд. И Джей и Дэн были высококвалифицированными работниками Metal Blade, одной из крупнейших в мире хеви-метал-компаний звукозаписи. Metal Blade был легендарным лейблом и дал дорогу таким коллективам как Slayer, Cannibal Corpse, Armored Saint и многим другим. Новый лейбл назывался Prosthetic Records.

Сначала мы были настроены к ним скептически. Они выпустили всего несколько релизов, и ни один не увенчался успехом. К тому же, в отличие от Relapse Records, с которыми мы давно надеялись подписать контракт, Prosthetic Records не могли похвастаться внушительным списком клиентов. Они не были сообществом, и никто не гарантировал, что они умеют продавать много пластинок.

Несмотря на эти недостатки, Prosthetic Records все же кое-чем нас заинтриговали. У них был доступ ко всей инфраструктуре маркетинга и дистрибуции основного лейбла, Metal Blade. То есть за релизы Prosthetic Records в первую очередь отвечали команды сотрудников, которые работали с официальной продукцией Metal Blade.

А еще мы решили, что на таком мелком лейбле как Prosthetic Records нам не придется конкурировать со множеством других групп за поддержку и ресурсы. Крупный утвердившийся лейбл дает группе выгоды существующей инфраструктуры, систему продвижения и рекламу. Но новые группы часто остаются на лейбле на втором плане после именитых, приносящих доход артистов. Prosthetic Records были уникальны тем, что мы оказались в двойном выигрыше: небольшая, но преданная команда с доступом к мощной махине в лице Metal Blade. Мы увидели в них потенциал.

А они – в нас. И Джей и Дэн вскоре преодолели немалое расстояние из Лос-Анджелеса в Ричмонд, чтобы увидеть нас на сцене. Мы спланировали все так, чтобы концерт, проходивший в крошечном клубе под названием «Дыра в стене», совпал с их приездом. Шоу прошло уныло. Народу мало, будний вечер. В клубе даже не было ни нормальной сцены, ни звуковой системы. Но плевать мы хотели на такие детали. Мы ведь знали, что выступаем исключительно для этих двух парней. И выступали в тот вечер так, будто играем перед переполненным залом на огромной площадке.

После шоу мы с ними зависли. Они оказались классными и простыми в общении чуваками. Рассказали нам философию своего лейбла. Их задачей было выпускать музыку, которая нравится им самим. Они должны были поверить в группу, чтобы изъявить желание тратиться. Мы обсудили разные стратегии ведения гастролей и различные музыкальные сцены, с которыми смогла бы себя связать группа вроде Burn the Priest. Им понравилось то, что они в нас увидели, и оценили нашу преданность делу. И никто в тот вечер не нажрался в дрова.

Как только И Джей и Дэн вернулись на Западное побережье, они отправили нам предложение о сделке. Мы перенаправили бумаги опытному и надежному юристу, с которым начали сотрудничать. С его помощью мы обсудили все нюансы и подводные камни. Нам обещали достаточно неплохой бюджет, чтобы комфортно сочинять следующий альбом, не передавая при этом все права лейблу. Prosthetic Records могли оставить нас на своем лейбле на несколько альбомов, и с каждым последующим альбомом аванс на запись будет расти. Авторские гонорары и условия возмещения во многом были в пользу лейбла, но мы находились не в том положении, чтобы оказывать на них какое-либо давление – мы ведь продали не так много альбомов. Это они как раз брали на себя финансовый риск, вкладываясь в нас, поэтому мы понимали, почему они хотят видеть выгодный результат.

Но все же мы осознавали, что никто на этом не разбогатеет. Это была сделка начального уровня с группой начального уровня.

Как и все остальные, я понимал, что скромное предложение о сделке с Prosthetic было справедливым, учитывая, что мы были за группа. Но передо мной всталадилемма. Меня по-прежнему не устраивало название. И когда появилась возможность развиваться и выходить на следующий уровень, отвращение к названию стало только расти. Я знал, что если бы мы подписали настоящий контракт на запись альбома, то с названием «Сожги священника» мы бы навсегда загнали себя в угол. Я никак не мог смириться с тем, что буду трудиться, отдавать всю творческую энергию, а потом показывать это в группе, которая носит столь глупое и абсурдное название – «Сожги священника».

Я озвучил свою точку зрения коллегам по группе. Все они знали, что я по этому поводу думаю, но никак не могли смириться с тем, что я слишком давлю с просьбой поменять название, когда к нам проявляет интерес настоящий лейбл.

Кэмпбеллу название нравилось. Он считал, что я себя накручиваю.

– Не вижу в этом большой проблемы, – пояснил он. – Давай начистоту. Мы играем достаточно экстремальную музыку и мало кому вообще понятную. Вот и название соответствующее. Все имеет смысл. К тому же оно прикольное и сразу запоминается.

Он, безусловно, был прав. И может быть, я излишне драматизировал. Но никак не мог избавиться от дурного предчувствия.

Крис тоже не горел желанием менять название. Он смотрел на это с практической точки зрения.

– Нас ведь хотят подписать благодаря шумихе и ажиотажу, который мы создали как Burn the Priest, – напомнил он. – Если сменим название, придется начинать все с чистого листа. А нужно ли такое лейблу?

Крис высказал умную мысль. Со стороны Prosthetic было достаточно рискованно вкладываться в относительно неизвестную группу. И если бы мы поменяли название, риск был бы еще больше и серьезнее. Пришлось бы начинать с нуля.

Рэнди с Уилли воздержались. Оба понимали, что наше название – это потенциальная ответственность. Они согласились, что с точки зрения маркетинга у Burn the Priest были бы ограниченные возможности, что сказалось бы на реакции публики. Но они также понимали, что Крис и Джон правы: ценно имя, которое мы уже успели утвердить. Нужно было многое обдумать.

Пока несколько недель шли все эти дебаты и разговоры, мы продолжали сочинять и репетировать. Мы с Уилли стали здорово сочинять вместе, выдавая мощные грувовые тяжелые риффы, которые группа потом коллективно превращала в песни. Композиции вроде «Pariah», «The Subtle Arts of Murder and Persuasion» и «In the Absence of the Sacred» рождались легко и было ощущение, что нас вдохновила сама божественная сила. Идеи текли рекой, иногда так сильно и мощно, что мы просто за ними не успевали.

Во время нашего творческого потока я подумал, как сильно и глубоко мы преданы нашей музыке и каким динамичным стал для нас творческий процесс. Для меня это было сродни чему-то потустороннему, словно религиозный опыт. Ранее я прилепил наклейку с американским флагом на гитару Les Paul 1975 года, которую использовал как основной инструмент. Мне нравилось, что мы были контркультурой и панк-роком, но по-прежнему несли это знамя. Гордый и громогласный американский патриот панк-рока. Все эти концепции слились для меня в единую фразу «New American Gospel» («Новое американское Евангелие»). Мне оно настолько понравилось, что я предложил так назвать нашу группу.

– Ну не знаю, чувак, – сказал Крис. – Оно, безусловно, классное, но скорее подходит для названия альбома, а не самой группы.

Я знал, что он прав. И теперь у нас было замечательное название для альбома, но дерьмовое название для группы. К счастью, Крис был открыт для предложений. Эта идея долгое время была у всех на виду.

– Если мы реально хотим поменять название, почему бы не использовать название твоей группы, в которой ты поиграл от силы пару секунд? – спросил он.

Несколькими годами ранее, когда мы с Крисом, Джоном и Мэттом впервые стали вместе джемовать как Burn the Priest, я играл с парочкой других ребят. Проект был похожего типа: я гитарист, а мои друзья Элиса Нейдер и Крис Галло – на басу и на барабанах. Верные традициям Ричмонда, мы играли тяжелые, свои, инструментальные композиции. По звучанию больше напоминали мат-рок и чуть меньше трэш-метал, чем Burn the Priest. Протянули мы лишь до того момента, как написали несколько песен и выступили на паре вечеринок, но название у нас уже было. Мы называли себя Lamb of God («Агнец божий»).

Крис продолжил пламенную речь:

– Вот реально классное название для метал-группы. Лишь горстка людей их видела. И не сказать, что кто-то что-то знал. Думаешь, Крис с Элисой возразили бы, если бы мы взяли их название?

А мне нравилось. Наверное, мне бы понравилось что угодно, кроме Burn the Priest. Но Крис был прав, что Lamb of God – потрясающее название для метал-группы. В нем сохранялась классическая традиция использования религиозной иконописи в контексте хеви-метала. Легенды металла Black Sabbath и Judas Priest скрестили религиозную концепцию с мрачной обреченной эстетикой, чтобы создать тяжелый, зловещий контекст для своей музыки. Название «Агнец божий» отсылало к христианству и к мессии, сочетаясь с нашей экстремальной металлической музыкой и самоуничтожающими апокалиптическими текстами. И мне все в этом нравилось. После нескольких разговоров и пары дней раздумий все мы согласились. Я почувствовал невероятную поддержку. И хотя поначалу не все в группе были в восторге от идеи, все знали знали, как серьезно и уверенно я настроен по поводу этого, и желали принять это во внимание.

Нервничая, я позвонил своим друзьям, игравшим в «первой» версии Lamb of God, спросить и убедиться, не возражают ли они, если я буду использовать это название. Не знаю, что бы я делал, если бы они оказались против, но, к счастью, Крис и Элиса не имели никаких проблем с тем, что мы присвоим имя. И теперь Burn the Priest официально сменили название на Lamb of God.

Однако в нашу сагу оставалось добавить одну финальную деталь: контракт на запись альбома. События стремительно развивались. Наш юрист сгладил несколько нюансов, которые мы хотели бы изменить, и все было почти на своих местах. Оставалось лишь подписать контракт. Но лейбл подписывал группу с названием Burn the Priest. Нам по-прежнему нужно было понять, готовы ли они подписать Lamb of God.

Мы встретились у Криса дома, чтобы позвонить И Джею и Дэну и сообщить им эту новость. Мы были настроены оптимистично и верили, что они готовы двигаться дальше, пусть даже новое имя было большим событием. Мы были уверены и преданы своему решению.

– Как дела, ребята? – радостно воскликнул Крис в телефонную трубку, пытаясь скрыть волнение, которое мог заметить И Джей. Мы здесь все вместе. Контракт выглядит классно. Наш юрист дал добро на его подписание, и все мы с нетерпением ждем момента, когда станем частью лейбла Prosthetic Records.

– Отлично! Нам не терпится начать, – сказал И Джей.

– Но есть один момент, – продолжил Крис.

– Да, какой же?

– Мы решили сменить название группы! – выпалил Крис как можно с большим энтузиазмом в голосе.

На другом конце провода повисла тишина. После многозначительной паузы И Джей ответил очень спокойно.

– Не думаю, что это хорошая идея. Вы столько сделали и создали себе все условия как Burn the Priest. Зачем все стирать и начинать с чистого листа?

– Мы хотим, чтобы главной была музыка, – объяснил Крис. – Мы не хотим глупое ребяческое название группы, чтобы на всю жизнь загнать себя в рамки и повесить на себя ярлык.

– Мне эта идея совсем не нравится, – возразил И Джей. – Вы нас подставляете, не успев начать. Весь план может пойти коту под хвост. Но просто из любопытства, что за новое название?

– Lamb of God.

Повисла еще одна долгая пауза. Все затаили дыхание, ожидая услышать какой-то ответ. И наконец он последовал.

– Бля, а мне нравится! Оно идеальное! Парни, вы меня до усрачки напугали. Но это будет круто!

Нас накрыло чувство облегчения и восторга. Мы сделали это. Сменили название и больше не будем загонять себя в рамки. Теперь перед нами большие возможности. И мы подписали наш первый контракт на запись альбома.