«Axis Rot» Sliang Laos

В 1990-х годах музыкальная сцена в Ричмонде, штат Вирджиния, бурно развивалась. В клубах вроде Twisters, The Metro и Alley Katz активно использовали местные таланты, чтобы не было простоев, поэтому там каждый вечер играла живая музыка. Изобилие дешевой аренды жилья и множество свободных лофтов и складов обеспечили группам репетиционные помещения. Звукозаписывающие студии вроде Montana Sound и Sound of Music Дэвида Лоури предлагали пониженный тариф в свободное время, когда студия не работала. Местные группы могли записать демо и выпустить независимые релизы.

Процветающая музыкальная сцена Ричмонда стилистически была очень разнообразной. Местные группы превращали странные комбинации своих влияний в фирменное звучание. Alter Natives сочетали панк и фанк, создавая высокоэнергичные инструментальные джемы. King Sour, также инструментальная группа, являли собой абстрактный сплав джаза и металла. В ней играл басист Том Пелосо, в дальнейшем добившийся огромного успеха в роли музыканта инди-рокеров Modest Mouse. Hose Got Cable раздвигали границы пост-хардкора жужжащими атмосферными звуковыми изваяниями, тогда как Avail предпочитали играть более традиционный панк-рок.

Расположенный между более крупными и густонаселенными столичными регионами Вашингтона и Норфолка, Ричмонд был местом, которое многие национальные гастролирующие коллективы, как правило, избегали. В результате чего региональные и местные группы часто привлекали к себе основное внимание. Сцена наша была обособленной и самостоятельной. Группы выступали перед публикой, среди которой было полно музыкантов таких же местных коллективов. Оказывая влияние друг на друга, мы дополняли наше окружение и создавали звучание, которое могли ассоциировать с музыкой Ричмонда.

В самые первые дни существования Burn the Priest те группы, которых мы копировали и которыми восхищались больше всего, не были рок-звездами или даже национальными гастролирующими коллективами. Это были ребята, которых мы знали лично, либо они были друзьями друзей. Безусловно, нам нравились Pantera и Slayer, но местных ребят из Ричмонда Breadwinner мы слушали гораздо больше. Мы бесконечно уважали Metallica и Megadeth, но подпольные пионеры мат-метала Confessor, жившие буквально в паре часов от нас, в Северной Каролине, были в наших глазах музыкальными философами. Наши кумиры находились в шаговой доступности от нас.

Одной из самых важных групп Ричмонда для меня были Sliang Laos. Они были не только моей любимой местной группой, но и вообще любимым коллективом. Sliang Laos были артистичными и абстрактными, но с мощными тяжелыми риффами. Высокопарные, минималистические барабанные рисунки, обернутые зубодробительными гитарными ритмами. Ритмичный, мощный грув они превращали в эллиптические размашистые мазки. Вокалист Эндрю Сиглер маниакально расхаживал по сцене, выл и причитал об умирающей планете, что в то время казалось еще таким далеким.

Sliang Laos в итоге оказались лишь мимолетной вспышкой гениальности. Практически сразу же после записи альбома с материалом, который ждал запланированного релиза на лейбле, группа распалась без всяких объяснений. Эти записи какое-то время кочевали по Ричмонду, но так и не попали за пределы нашего круга.

Весной 2018 года Lamb of God выпустили альбом со старым названием нашей группы, Burn the Priest. Альбом был приурочен к 20-летию первой пластинки Burn the Priest. В него вошли кавер-версии песен коллективов, оказавших на нас влияние в период становления. Среди песен была и замечательная версия о пророчестве гибели, «Axis Rot». Чествуя наследие одной из наших любимых групп Ричмонда, оказавшей на нас невероятное влияние, мы посчитали: это самое малое, что мы можем для них сделать.

Летом 1994 года я окончил Университет Вирджинии со степенью бакалавра искусств в области политологии, а также изучил афроамериканистику и международные отношения. Учиться мне нравилось. Мне было комфортно, и я в этом преуспевал. Мысль уйти из образовательной среды давалась мне нелегко, потому что появлялось направление, которое я рисковал потерять.

Последние два года университета я работал поваром на раздаче в «Красном лобстере», чтобы платить за аренду и оплачивать счета в доме 2829. Однако я не видел себя вечным работником ресторана. Музыка по-прежнему являлась моей главной страстью, но я работал на независимой и подпольной музыкальной сцене, поэтому вряд ли на этом можно было построить карьеру. Безусловно, некоторые группы стали достаточно именитыми, чтобы оплачивать счета, но казалось, что шанс – один на миллион.

Я хотел учиться дальше. Поэтому поступил в магистратуру на международные отношения в Университет Рузвельта в Чикаго. Это небольшое учебное заведение в деловой части города. Поступив в этот университет, я убил сразу двух зайцев. Во-первых, смог остаться в сфере образования. Нужно было найти подработку, чтобы оплачивать учебу, но основным приоритетом был университет. Второй и более важный нюанс заключался в том, что Чикаго славился мощной музыкальной сценой.

Чикаго считался вторым домом легенд блюза вроде Бадди Гая, Фредди Кинга и Хаунд Дог Тейлора. А в последнее время город успешно взращивал современные рок-группы. Так, и Urge Overkill, и Veruca Salt, и Smashing Pumpkins добились хит-синглов и успеха в мейнстриме. Однако меня интересовала подпольная сцена. Ультрамодный чикагский лейбл Touch and Go Records был домом для одних из моих любимых групп вроде The Jesus Lizard, Shellac и Tortoise. В легендарных клубах Metro и Lounge Ax почти каждый вечер звучала живая музыка. Мне хотелось попасть в эту тусовку так же, как несколькими годами ранее я попал в тусовку Ричмонда. Сильно желающие перемен Фергус и Тодд, басист и барабанщик Nascar Drag, перебрались туда вместе со мной. Nascar Drag как бы постепенно сошли на нет, но мы все равно дружили. Мне было приятно, что мы рядом. Ведь круто, когда с тобой знакомые люди, и можно поджемовать, приехав в новый город.

В Университет Рузвельта я поступил осенью 1995-го. Мы планировали перебраться в Чикаго летом, перед тем как я начну учебу, то есть у меня было еще полгода, чтобы потусоваться в Ричмонде. Примерно в это время мне позвонил Джон Кэмпбелл. Мы с ним остались друзьями со времен общежития; также он регулярно приходил тусоваться в дом 2829. Да и на бас-гитаре он научился играть чертовски круто. Мы с ним выступали вместе в панковской группе для вечеринок под глупым и несуразным названием Fatty Love[21].

Кэмпбелл пригласил меня в джем-группу, которую только что сколотил. Они с нашим другом Мэттом Коннером придумывали тяжелые риффы, а на барабанах играл наш старый приятель из общаги Крис Адлер. Я даже не знал, что Крис играет на барабанах. Помнил только, что он был басистом. Но я с радостью примкнул к ребятам. Встретился с ними в доме у Криса в районе Ричмонда Чёрч-Хилл.

Установка аппаратуры и джем с парнями в тесной казались мне незначительными. Настроение было обычное. Просто кучка друзей решила пошуметь в свое удовольствие. Других целей у нас не было. Остальные трое ребят уже пару раз играли. Они показали мне парочку риффов, над которыми уже успели поработать вместе, и я быстро их «снял». Как только мы врубили на всю громкость и стали синхронно играть, в комнате почувствовался прилив энергии. Было оглушающе громко, и мы едва ли помнили следующую партию, но от звуков, которые мы создавали, исходила определенная энергия. Мы не просто играли что-то громкое и быстрое: все казалось свежим и уникальным. Но опять же никто из нас и понятия не имел, что мы закладываем основу для группы, которая в конечном итоге будет продавать альбомы миллионными тиражами и десятилетиями будет гастролировать по миру.

Бренчать с Крисом, Джоном и Мэттом мне понравилось. В Nascar Drag мы подолгу сидели над идеями, пытаясь претворить их в жизнь. С новыми парнями все казалось естественным. Каждая задумка была увлекательной. Мы связывали риффы воедино, превращая их в инструментальные композиции, в которых была мощь и техничность трэш-метала, но в то же время они были безбашенными и хаотичными, как у наших любимых панк-групп. Мы сочиняли риффы и отрывались. ■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■ ■ ■■■■■■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■ ■■■■ ■■■■■ ■■ ■■■■■■■■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■, ■■■ ■ ■■■■■■ ■ ■■■■■■■■■■■. Мы заканчивали исполнять свежую песню, и я начинал ржать как ненормальный, пораженный тем, как весело ее играть и как тяжело она звучит. После особо оживленного исполнения новой композиции мы резко прервались, и я воскликнул: «Черт! Это самое тяжёлая и зловещая жесть, которую я слышал! Будто священника сжигают!»

Не знаю, откуда это взялось. Я никогда прежде не произносил эти два слова вместе. И мы стали называться Burn the Priest (Сожги священника).

Вместе мы быстро сочинили несколько инструментальных композиций. Наша музыка во многом основывалась на влиянии местных пионеров мат-метала Breadwinner, которые, прежде чем развалиться, удостоились признания критиков и обзавелись фанатской базой, выпустив альбом The Burner на лейбле Merge Records. Я в течение нескольких лет каждый день слушал этот альбом, иногда снова и снова. Пен Роллингз был гитаристом Breadwinner, и, хотя мы стали друзьями, я никогда не скрывал тот факт, что считал его своим музыкальным гуру. Еще сильное влияние на наш новый проект оказала местная группа Sliang Laos. У них тоже в музыке присутствовал кач в стиле Breadwinner, но они делали это в контексте полностью развитых песен с мрачной и жесткой атмосферой индастриала и сложных апокалиптических текстов. Огромное музыкальное влияние оказывали на нас и наши друзья, и моя новая группа доставляла мне невероятное удовольствие от возможности играть музыку – уже много лет я не испытывал ничего подобного.

Весной 1995-го Burn the Priest впервые выступили на публике. Мы сыграли три песни в компании друзей. Это даже не было запланировано. Мы вчетвером оказались на какой-то вечеринке. Увидев, что там выступает группа, решили тоже попробовать. Когда они объявили перерыв, мы надменно спросили, можно ли сыграть несколько песен на их аппаратуре. Пока они экали и мэкали, говоря, что это не очень хорошая идея, мы взяли их гитары и рубанули, словно в здании взорвалась бомба. Мы были лучшими! Мэтт играл риффы левой рукой, а правой держал в руке бутылку бурбона и пил. Крис сломал педаль, а потом просто начал бить по бочке ногой. Это был настоящий хаос, но зрелище еще то! Было идеально. А потом все закончилось. Абсолютно все. Я начал собирать вещи и готовиться к отъезду в Чикаго.

Уезжать из Ричмонда оказалось сложнее, чем я ожидал. К тому времени, как мы перебрались в Чикаго, парочка друзей, желавших сменить музыкальную тусовку и сцену, отправились вслед за нами, так что нас было пятеро. С двумя из парней я заехал в дом в районе Чикаго под названием Лейквью, прямо на Эшленд-авеню. Было хорошо, что со мной находились друзья из Ричмонда, но меня снова быстро накрыло знакомое чувство тоски по дому. Я начал сомневаться в правильности своего решения. Burn the Priest были особенными. Я знал это. И теперь, когда я наконец попал в группу и все казалось правильным, я взял и свалил. Кэмпбелл сказал мне, что они собираются продолжать. Когда я уехал, Мэтт тоже ушел из группы, но на наше место пришел новый гитарист по имени Эйб Спир. Я немного завидовал, потому что хотел быть с ними, но больше обрадовался тому, что после моего ухода проект не загнулся.

Я устроился поваром в The Chicago Diner, ресторан для вегетарианцев и веганов на Халстед-стрит. Кулинарный опыт уже имелся, да я и сам семь лет был вегетарианцем, поэтому мне такая работа подходила. Ресторан находился прямо в центре района, известного как Бойстаун, эпицентра крупного сообщества местных геев. Общественное сознание 1990-х к этому времени уже оказало на меня влияние, я считал себя человеком широких взглядов и думал, что могу спокойно реагировать на чей-либо образ жизни. Но ничего из того, что я видел в Вирджинии, не смогло бы подготовить меня к тому, что я окажусь непосредственно в Бойстауне.

Поздно вечером после работы я ехал на велосипеде мимо кварталов, полных гей-баров и ночных клубов, из которых раздавалась музыка «хаус». Некоторые из заведений имели комично агрессивные названия вроде Manhole («Мужское отверстие»). Плакаты с шоу трансвеститов и гей-парадами висели почти на каждой витрине. К такому уровню открытости, откровенности и показушности я совершенно не привык. Это был ускоренный курс гей-культуры, которого я не ожидал. Но шок от всей этой напыщенности и вычурности довольно быстро прошел. Я стал с пониманием относиться к красочности района. На работе я подружился с теми, кто принадлежал к гей-сообществу, и с уважением относился к тому, с какими вызовами и предубеждениями им приходилось сталкиваться. Я понял, что в 1990-е требовалось много храбрости, чтобы открыто признаться в нетрадиционной ориентации, даже в большом городе вроде Чикаго. В этих шумных и вульгарных гей-барах я выпил немалое количество пива и бурбона.

Мои новые друзья-геи не были единственными, с кем я начал общаться в Chicago Diner. Как и в большинстве ресторанов, работниками пищеблока в основном были музыканты. Я быстро подружился с парочкой других поваров на раздаче, а они тоже играли музыку. У одного из них была группа под названием Vambo Marble Eye, которая давала небольшие концерты по всему городу. Все мы имели разные вкусы и находились под разными влияниями, но стремились поделиться ими. Во время смен мы показывали и рассказывали друг другу про любимые группы. Эти парни открыли мне глаза на безупречность классического альбома Television Marquee Moon, а также подсадили на «ламповых» гениев Guided by Voices. Я отплатил той же монетой, познакомив их с замечательным альбомом Shudder to Think Pony Express и абстрактным грувом моих кумиров Breadwinner. ■ ■■■■■ ■■ ■■■■■ ■■■■■■ ■■■ ■■■ ■■ ■■■■■■ ■■■■■■ ■■■ ■ ■■■■■ ■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■. ■■ ■■■■■■■■ ■■■, ■■■■ ■■■■■, ■■■■■■ ■■■■■■ ■ ■■■■■■■■■ ■ ■■■■■■■■■ ■■■■■■■■, ■■■■■■■■■■■■ ■ ■■■■■■■■ ■■■, ■■■ ■■■■■■■■■■.

Осенний семестр в Университете Рузвельта прошел хорошо. Мне нравилось ходить на занятия, и я гордился тем, что являлся выпускником, решившим пойти в магистратуру. Но мне по-прежнему не хватало группы. Я джемовал с друзьями, но ничего серьезного из этого не получалось. Я общался с Кэмпбеллом и Крисом, которые находились в Ричмонде. Они сказали мне, что дела у Burn the Priest идут в гору, и они даже обзавелись небольшой фанатской базой в городе. Эйб неплохо играл на гитаре. Они сочиняли новые песни и подумывали взять вокалиста, хотя никого на примете не было.

Во время учебных каникул после моего первого семестра магистратуры я на пару недель вернулся в Вирджинию. Так совпало, что Burn the Priest выступали на вечеринке в Ричмонде, пока я там был, и разумеется, я пошел посмотреть. Они были потрясающими. Маленький кирпичный каретник, в котором они играли, был забит до отказа и пульсировал от мощи риффов. Они по-прежнему исполняли песни, которые я помог им написать. Мне было тяжело наблюдать со стороны. Я знал, что мое место – в этой группе.

Вскоре я вернулся в университет на второй семестр. Загруженность была сильная: нужно было много всего читать и писать длинные эссе, от которых сильно зависела моя отметка за проект. Я изучал узкоспециализированные темы вроде распространения ядерного оружия после периода Холодной войны и субурбанизации американского электората. Я исправно посещал лекции, но почему-то откладывал свои письменные задания до последней минуты. Еще я много пил, даже больше обычного. Помню, несколько важных заданий я начинал выполнять буквально за ночь до сдачи. Около 9 вечера я садился за эссе на 24 страницы, открывал банку пива и писал всю ночь, сочиняя на ходу. А заканчивал уже, когда вставало солнце, пьяный, выжрав 12 банок. Шел в душ и пил кофе, приходил на лекции с мутными глазами, все еще наполовину пьяный. Но на оценки это никак не влияло. После второго семестра мой средний бал составлял 3,6.

Мое решение не создавать группу подтолкнуло меня к другим действиям. Я начал сочинять риффы и идеи для песен Burn the Priest, записывая их на кассету, чтобы не забыть. Я сочетал рваный ритм Sliang Laos и тяжелые ползучие думовые погребальные песни Eyehategod. Я знал, что риффы у меня классные. Если я не мог их нигде использовать, может быть, по крайней мере, это могли бы делать Burn the Priest. Крису в Ричмонде я сказал, что у меня есть новый материал, который, может быть, ребята заценят и будут использовать.

– Просто домой приезжай, чувак, – сказал он мне. – У нас тут реально движуха намечается. И дела в группе пойдут еще лучше, если ты вернешься. Крис сказал, что Burn the Priest сделали большой шаг. В группу пришел вокалист Рэнди Блай. Я плохо знал Рэнди, но слышал про него. Он был долговязым панком, завсегдатаем в местной тусовке и на сцене Ричмонда. Он всегда казался мне каким-то горлопаном. У него был гудящий голос, который каким-то образом прерывал тебя, даже если ты с ним в этот момент не разговаривал. Он много пил и курил одну сигарету за другой. Рэнди любил панк-рок, но в нем было что-то и от ботаника. Он носил очки с толстыми стеклами в черной оправе и без них практически ничего не видел. Он читал взахлеб и мог со знанием дела обсуждать произведения Эрнеста Хемингуэя и Артура Миллера. Также Рэнди много знал о панк-роке. Впервые я услышал сладж-мастеров из Нового Орлеана Eyehategod, когда на небольшой местной вечеринке Рэнди включил их мне на магнитофоне.

Я знал, что у Рэнди мощный голос. Он был в группе Furious George вместе с новым гитаристом Burn the Priest Эйбом Спиром. Я видел их пару раз, но они были так себе, и я не особо обратил внимание. Но я замечал Рэнди пару раз в другом месте, когда он спонтанно вылезал на сцену, чтобы исполнить песню Hose Got Cable. У него был мощный гуттуральный рык и жужжащий крик на высоких частотах. Рэнди обладал взрывающимся экстремальным вокалом в стиле Ли Дориана из Napalm Death и Майка Уильямса из Eyehategod. Даже ничего еще не слыша, я уже знал, что Рэнди – идеальный выбор Burn the Priest.

Рэнди тут же взялся за дело, едва попав в группу. Приход вокалиста придал нужный темп. Все песни, которые прежде были просто инструментальными, обзавелись вокалом. Парни постоянно сочиняли новый материал и записали демо и две «семидюймовки». А еще давали множество шоу как в городе, так и за его пределами. Я постоянно находился на связи с ребятами и был впечатлен их прогрессом.

Вернувшись в Чикаго, я решил завязать с учебой. Адекватной причины не было. Оценки хорошие. Лекции мне нравились. Но сердцем я чувствовал, что это не мое. Учеба не доставляла мне столько радости и удовольствия, сколько другим студентам.

Я устроился на дневную работу в ближайшей деревушке Скоки, в багетную мастерскую. Платили мне хорошо, и мне нравились нравились коллеги, но все было монотонно. Каждый день одно и то же: составление унылых акварельных икебан или броских, с блеском разбрызганных цветочных панелей, которые будут висеть где-нибудь в комнате отеля в качестве декораций. Жалкое подобие искусства.

В музыкальном плане я только и делал, что валял дурака с друзьями. Я встречался с девушкой, и какое-то время все было серьезно, но с ней случился облом. Также я по-прежнему много пил. Часто обдумывал предложение Криса вернуться в Ричмонд и снова примкнуть к Burn the Priest. Я скучал по игре с этими ребятами. Даже когда мы фактически только начали, я знал, что все это было особенным. И они с тех самых пор не сбавляют обороты. В Чикаго тоже было увлекательно и интересно, но это был большой и шумный город, многолюдный и жутко холодный. Я так и не смог там освоиться. Я скучал по Вирджинии. Хотелось быть поближе к семье. Мне не хватало размеренности и спокойствия Ричмонда.

Вскоре аренда квартиры в Чикаго заканчивалась. Если я собирался оставаться, надо было продлевать договор. Спустя два года после того, как я перебрался в Чикаго, я снова собрал вещи и вернулся в Ричмонд. Домой я ехал с чувством восторга: предстояло играть музыку, вернуться в группу, которую помог сколотить. Я ехал домой, осознав, как сильно люблю свой городок. Весной 1997-го я со слезами на глазах прибыл в Ричмонд, медленно проезжая под куполом деревьев, склонившихся над Чемберлейн-авеню.