В избушке сделалось неожиданно тихо – невозможно стало ни шевельнуться, ни сказать хоть что-нибудь. Онемели все сразу – и говорливая кикимора, и её гости, и даже сама прабабка.

Только теперь до Матрёши дошло – что она натворила, но справиться с лихоманками было не в её силах. Тело сделалось тяжёлым и неповоротливым, а ноги будто приросли к полу.

Из тумана вперёд выкатилась Сухоручка. Тётка сразу нашла взглядом Лиду и помахала ей пустым рукавом.

– Зря ты сбежала, мастерица. От сестриц ведь не скроешься. Сослужишь для них свою служебку. И паренёк для дела пригодится. Справный какой парнишечка. И шрам его нисколько не портит. Сейчас-сейчас с хозяюшкой разберёмся и за вас примемся. Сестрицы не любят откладывать дела.

И всё же почему-то лихоманки не торопились показываться – продолжали висеть размытыми тенями, напоминая то ли огромных пауков, то ли медуз. Многочисленные щупальца-лапы медленно и плавно сокращались, словно приноравливались, кого схватить первым. В какой-то момент среди них проступило несколько женских силуэтов в длинных белых рубахах с лысыми кукольными головами на плечах. Но когда зажмурившаяся от ужаса Лида решилась открыть глаза, вновь увидела одни лишь тёмные тени.

– Глупая ты, подружка, – криво улыбнулась Сухоручка Матрёше. – Что ж ты от договора-то пятисся? Вроде всё обсудили с тобой, а как сестриц привела – назад сдать пытаешься.

– Обговорено-о-о… – протянули голоса за спиной Сухоручки. – Обговорено! Теперь выполняй!

Матрёша издала придушенный писк – на большее просто не было сил. Выкатив глаза, она упрямо повторила попытку заговорить и, когда давление на горло неожиданно снизилось, прохрипела вопросительно:

– А с кем был договор?

– Как это с кем? Как это с кем? Да с тобой же и был! Дурочкой решила прикинутся? Не выйдет!

Сухоручка просеменила к Матрёше да ткнула кулаком её в грудь, и на сердце словно опустили тяжёлый камень. Матрёша рухнула на колени, отчаянно пытаясь вырваться из-под гнёта чужой воли, а Сухоручка забормотала что-то про нутро да про пустую оболочку.

Чёрными кляксами к ним подплыли лихоманки, окружили обеих, отрезая от остальных.

– Сейчас, сейчас… – шелестела Сухоручка, оглаживая лицо Матрёши ссохшейся детской ладошкой. – Договор исполнения требует! А как же! Ты только рот приоткрой, дальше сестры сами управятся. Всё быстро случится. Не бойся… Ах, чтоб тебя!..

Вскрикнув чайкой, Сухоручка отдёрнула руку, а укусившая её Матрёша наконец обрела голос и завопила во всю мочь:

– Отвали, извращенка! Не лапай меня! Не было между нами никакого уговора!

– Врёшь-врёшь-врёшь! Был! Был! Был! Был уговор! – в ответ злобно задолбило в виски. – Нам нутро-нутро-нутро! Тебе тело-тело-тело!

Обхватив голову, Матрёша застонала – слова-горошины больно стучали по коже, лишая возможности думать и защищаться. От них некуда было сбежать, негде укрыться.

Монах с Лидой ничем не могли ей помочь – их тела по-прежнему оставались непослушными. Монах всё время пытался сопротивляться чужой воле, а Лида сразу сдалась и с ужасом ждала, когда лихоманки расправятся с Матрёшей и займутся ею.

Шерсть на загривке Ерошки стояла дыбом и искрила от напряжения – кот отчаянно вращал глазами, посылая сигналы коргорушам-кротам. По какой-то непонятной причине только они не подпали под гипноз лихоманок и, забившись под лавку, следили оттуда за развивающейся драмой. Сообразив, что хочет от них корноухий, оба закивали головами, а потом исчезли, обратившись в невидимок.

Медузы-лихоманки не заметили этого манёвра – их сейчас интересовала лишь одна Матрёша. Растёкшись чернильным облаком, они надвинулись совсем близко, и на короткое мгновение страдалица исчезла в непроглядной черноте.

– Не было уговора! – глухо донеслось и оттуда. – Вы договаривались не со мной… мной… мной…

Голос Матрёши слабел, а потом прервался на полуслове, и тогда в лихоманок полетела зола!

Кроты-коргоруши выполнили Ерошкину просьбу и зашвырнули в страшных пришелиц щедрую порцию серо-чёрной пыли. С противным треском облако распалось на клочья, и те подались назад, спрятались за спину Сухоручки. Лихоманкам хоть и неприятна была зола, но не настолько сильно, чтобы обратить в бегство. Они не собирались отступаться и ждали, когда осядет пыльная взвесь.

И всё же неожиданный выпад кротов оказался спасительным для Матрёши – приступ удушья прекратился, и, откашлявшись, она уже увереннее повторила, что ничего не обещала Сухоручке.

– Не бреши! – взвизгнула та. – Ещё как обещала!

– Ложь! Ложь! Ложь! – заколыхались клочья, ближе подтягиваясь друг к другу.

– Никакая не ложь, а правда! Уговор был, но только не со мной! – как можно убедительнее Матрёша взмахнула остатками ресниц.

– Докажи-и-и! – потребовали клочки-лихоманки, свиваясь в небольшой вихрь.

– И докажу! – в ажитации согласилась Матрёша. – Что нужно делать?

– Тебе ничего. Сестрица проверит…

– Разбежались! – выставив вперёд кулаки, Матрёша сделала парочку боксёрских выпадов. – Проверили уже разок! Чуть не придушили меня своим туманом!

– Проверит-проверит! Обман-обман! – тёмный вихрь поднялся под потолок и застыл угрожающей волной. Небольшой клочок отлепился от общей массы и, подплыв к Матрёше, опустился прямо ей на лицо.

Кожу ожгло, а внутрь головы будто просунулись чьи-то жёсткие пальцы. Принялись щупать и мять, месить и закручивать… Пытаясь считать информацию, лихоманки действовали безжалостно и грубо, и в голове у Матрёши будто ворочались тяжёлые жернова.

Багровой вспышкой боль ударила по глазам, и на короткий миг Матрёша ослепла. И всё же она смогла удержаться на границе сознания, а чтобы перетерпеть экзекуцию и не выказать собственную слабость, попыталась даже что-то напеть и не в такт вяло притопнула ногой. То ли из-за этого действия, то ли по иной причине, но пальцы прекратили возню и перестали её мучить. От накатившей слабости Матрёша кулём осела на пол. И хотя мысли никак не удавалось собрать вместе, а в затылке продолжало что-то пульсировать и стучать, она неожиданно почувствовала себя победительницей.

– Не та! Не та! Нет зарока! – разочарованно выдохнуло в тумане. – С кем ты договаривалась? С кем? С кем? С кем?

– Да с ней и говорила! – Сухоручка взмахнула пустым рукавом.

– Не с ней! – придушенно прошептала избушка и заперхала. – С хозяйкой моей. С бывшей хозяйкой!

Во время Матрёшиной проверки хватка лихоманок ослабела и кикиморе удалось увильнуть из-под влияния сестёр. Откашлявшись, она поспешила заверить их, что прабабка находится здесь, в доме.

– С хозяйкой, – подтвердила Сухоручка. – И она здесь. Я же с ней говорила! В ней и была, в толстухе!

– Здеся хозяйка. Под боком моим сидить, – повторила избушка и прошипела в сторонку. – Слышь, мымра, подтверди, что ты рядом.

Но прабабка молчала как рыба, не желая выдавать свой позор.

– А за толстуху ответите! – Матрёша массировала простреливающий затылок. – Ваш договор утратил силу! Проваливайте отсюда. А не уйдёте по-доброму – прогоню по-плохому!

В голове сразу же прояснилось – оскорблений Матрёша стерпеть не могла. Прежние умения для борьбы с лихоманками не годились, но в запасе у неё осталось кое-что от соседства с прабабкой. И Матрёша быстро сообразила, как можно попытаться изгнать противных сестёр.

Немного напрягшись, она обвела взглядом комнатушку, а потом медленно выпрямилась и зашептала слова заклятки, делая руками непонятные пассы. Из углов к ней потянулись мохнатые нити-паутины, из печи повлеклась тонкой струйкой зола. Быстро перебирая пальцами, Матрёша принялась переплетать их друг с другом в невесомое подобие веника, и это заметно обеспокоило Сухоручку.

– Да ты не изурочь ли затеяла? – тревожно проблеяла она. – Даже не старайся. Сестриц ничего не проймёт!

– Пронять – не проймёть, а за порожек отметёть! – слабо хихикнула избушка. – Давай, Матрёна! Я в тебя верю!

И Матрёша дала – пустив по воздуху веник, завела в полный голос совершеннейшую дичь:

– Скатитеся-свалитеся, вон из избы покатитеся! Как из лесу пришло – так в лес и ушло! В норы забилося, на веки там поселилося!

К её голосу прибавился и другой – избушка истово подпевала, похлопывая разболтанными ставнями.

– Вон отсель покатитеся-я-я! К лесу свалитеся-я-я! – орала она во всю глотку, всё сильнее раскачиваясь по сторонам.

В воздух полетели горшки. От печки протанцевал старый ухват, нацелился рогами на пришелиц. Собранный Матрёшей призрачный веник крутился рядом с лихоманками, заставляя тех понемногу отступать.

Однако как ни старалась Матрёша, как ни повышала голос, ни выводила угрожающие слова, клочки тумана хоть и дрогнули, но не покинули избушку. Под действием слов и веника, теснившего их к выходу, тени-медузы скукожились и, собравшись в комок, сдали немного назад. Но у дверей застыли и будто засветились изнутри. Ткнувшись в эту защиту, веник вспыхнул и исчез. А Матрёша сбилась со своей скороговорки и закашлялась. Ей завторила изба, всхрапывая и сморкаясь.

– Хорош! – первой сдалась Сухоручка. – Уговорила – уйдём мы, уйдём. Только своё заберём.

– Какое такое своё? – промокнула Матрёша взявшийся испариной лоб.

– Да своё. Изначальное. Ту, с которой всё и пошло.

Недобро прищурившись, она ткнула кривым пальцем в сторону Лиды.

– Эй, ты! Подойди поближе, непутёвая. Да живее ногами двигай, не заставляй сестриц ждать.

Не желая того, Лида покорно направилась к Сухоручке. Монах попытался её удержать, но руки взметнулись и тут же опали плетьми.

Матрёша почему-то не вмешивалась – лишь наблюдала со стороны, как поникшая тонкая фигурка постепенно сливается с туманом, чтобы исчезнуть совсем.

Когда туман почти поглотил Лиду, послышался угрожающий рык, а следом довольное кряканье избушки.

– Попалися, окаянныя! – проверещала она в восторге. – Нашлася и на вас управа! Удумали так просто уйти, а не выйдеть!

Впереди, и правда, происходило странное – туман внезапно прянул по сторонам, а вместе с ним отползли и тени-медузы. Только Лида продолжала стоять на месте, не сводя глаз с приближающегося волколака. Он заметно прихрамывал – мешала повязка на лапе, которую накрутила одна из лихоманок. Нить, хоть и крепко удерживала его в нынешнем облике, но полной власти сестрам не давала, и им пришлось нехотя отступить.

– Шёл бы ты отсюда, волчок! – бесстрашная Сухоручка вылезла вперёд Лиды и по привычке взмахнула пустым рукавом, пытаясь отогнать оборотня.

Клацнули острые зубы, послышался треск, и тётку отшвырнуло далеко за деревья. Оторванный от шубейки рукав ласточкой полетел следом за ней.

– Так их, родименький! – ликующе взревела избушка. – Намни им бо́ки за всех за нас!

Волколак мотнул головой и снова оскалился, но прогнать лихоманок оказалось непросто. Медленно и незаметно они растеклись туманом, образовав вокруг него замкнутое кольцо.

Оборотень попытался куснуть мутный кисель, но зубы прихватили лишь воздух. Тогда он ударил по нему лапой, но и она прошла сквозь пустоту, не причинив лихоманкам никакого вреда.

– Уймись, волчонок! Не лезь против нас! Пожалеешь… – зашипело отовсюду, а потом туман начал сгущаться, становясь всё осязаемее и тяжелее.

Волколак крутился юлой, лупил по нему хвостом, пытался рвать зубами. Но туман становился лишь гуще, постепенно подминая зверя под себя.

Занятые сейчас оборотнем, лихоманки перестали сдерживать Монаха, и он ринулся к печи за ухватом и кочергой. Ослабевшие ноги предательски подвернулись, но Матрёша поддержала его и воинственно потрясла чугунной сковородкой.

– Бить по моей команде! – предупредила она и первая ринулась на выход. Монах, спотыкаясь, пошлёпал следом. Он злился на себя за некстати нахлынувшую слабость, но исправить ничего не мог, надеялся только, что всё постепенно наладится. Бесила его и Лида, безвольной куклой продолжающая торчать возле дверей. Матрёша ловко обогнула её, а он не сдержался, задел плечом и не почувствовал сопротивления. Покачнувшись, Лида упала, а туманное щупальце поползло в её сторону, ловко обернувшись вокруг талии.

С пронзительным мявом на него обрушился Ерошка, выкатившийся у Монаха из-под ног. Кроты-коргоруши не отставали от кота, щедро присыпая щупальце золой.

Матрёша завела очередную кричалку, из которой Монах не понял ни слова. Однако на лихоманок та подействовала сразу – туман вновь начал редеть, собираясь в чёрный пульсирующий сгусток.

– Бей! – проорала Матрёша, с размаху опуская на него сковороду. Монах последовал её примеру и лупанул по сгустку кочергой.

Прокатившийся за этим стон отозвался у него в ушах, и почти сразу к нему добавился воинственный клич Матрёши. Размахивая сковородой, она наносила беспорядочные удары вокруг себя, расплющивая новые медузы-сгустки. Волколак помогал ей зубами и лапами, и Монах всё время боялся, что заденет его ухватом.

– Тудыть их раскурдыть! – в азарте покрикивала избушка. – Сильнее лупи, милок! Рви-кусай! Не жалей злодеек! В гущу целься, тама самая суть!

Расквохтавшись курицей, она подпрыгивала в возбуждении, заставляя прабабку стонать и требовать прекращения качки.

Сражение оказалось недолгим – лихоманки не выдержали дружного напора и с позором ретировались. Разошедшаяся Матрёша порывалась их преследовать, и Монаху стоило большого труда удержать её на месте.

– Пусти! Я не закончила с ними! – вопила Матрёша, вырываясь. – Не отравляй мой звёздный час!

– Уймись! – орал в ответ Монах. – Нам нужно помочь волку!

Матрёша продолжала вырываться. Отсвечивающая алым сковорода неловко дёрнулась в её руках и приложила Монаха по лбу.

– Последнее, что видел он в тот день, был чёрный бок чугунной сковородки! – с чувством продекламировала Матрёша, с размаху пришлёпывая ко вздувшейся шишке маленький круглый предмет.

– Сейчас полегчаеть, Монашек, – прокудахтала смеющаяся избушка. – Неразменный пятак боль от тебе уведёть.

Когда в голове перестал гудеть набат и чёрная пелена перед глазами рассеялась, Монах сообразил, что находится внутри избушки. Он сидел, привалившись к печи, а рядом пристроился Ерошка, лапами удерживая на пострадавшем участке холодную мокрую тряпку. Кроты сметали рассыпанную золу, Матрёша торчала возле Лиды – потряхивала её за плечи, щёлкала пальцами перед лицом, щипала за щёки, тщетно пытаясь получить в ответ хоть какую-нибудь реакцию. Однако Лида безучастно смотрела перед собой, не выказывая никакого сопротивления.

– Что с ней? – первым делом спросил Монах.

– Последняя стадия отупения! – проворчала Матрёша, озабоченно всматриваясь Лиде в глаза.

– Хлипкая ваша девка, – вздохнула избушка. – Поприлипало к ней всякого, вот она и сдалася.

– Какого – всякого? – Монах с опаской притронулся ко лбу.

– Да всякого… – последовал невнятный ответ.

– Лихоманки поработали?

– Не-е-е. Нахватала себе… Мало ли в наших краях летаеть. Обрывки праклёнов, ошмётки изурочи, лохмотья от снятого сглаза… много чего. Поприлепилося к девке, поприсосалося. И сработало постепенно. Вот она и сдала. Теперя только в печь.

– Следом за ним отправится, – Матрёша кивнула в сторону окошка, и Монах только сейчас заметил дремавшего там волколака.

– Не-е-е, – воспротивилась избушка. – Сначала с Лидкой решим. Его напосля оставим. С оборотнем посложнее, Лидкины руки не лишними будуть.

– Что-то ты разумничалась, раскомандовалась… Забыла видать, кто здесь главный, – подала голос прабабка и пригрозила следом. – Вот приструню тебя.

– Ой, забоялася, ой, страшно! – фыркнула избушка. – Сиди ужо, помалкивай, прилепи́ха.

– Молчи, старушка, – поддержала избушку и Матрёша. – Иначе вселю тебя в жабу да пущу в болото, в самую топь.

– Нельзя мне в болото! – всполошилась прабабка. – Ревматизм умучает!

– А нельзя – так и нам не мешай. Иначе… ты меня знаешь!

– Да уж знаю… – пробормотала та. – Шелапута цекавая, откуда только на мою голову взялась!

– А лихоманки не вернутся? – вспомнил о недавнем сражении Монах.

– Сейчас – нет, – успокоила его Матрёша. – Мы их хорошо потрепали. Теперь нужно успеть с тёпленькой.

– Не только их… – Монах снова пощупал лоб.

– Не ной, Монашек, – хихикнула изба. – До свадьбы заживеть!

– Значит, всю жизнь с синяком ходить придётся, – усмехнулся Монах и, посерьезнев, спросил, не нужна ли Матрёше помощь.

– Сами справимся. А ты погуляй вот с ним, – она снова кивнула на зевающего волколака. – Слышь, Николашка, давай отсюда. Пригляди за нашим Монашеком, ему нужно проветрить мозги.

– Вот ты язва… – Монах медленно распрямился, и Ерошка тут же потёрся о его ноги.

– Какая жизнь – такая и я, – отбрила Матрёша и замахала руками. – Ну, пошли, пошли. Нам нужно начинать.

Когда недовольная троица покинула избушку, она потребовала горячей воды и ванну. В ответ на приказ на печи с грохотом утвердился закопчённый чан, а из-под пола протанцевала деревянная старая лохань. Под скептическим взглядом Матрёши она застыла недалеко от печки, и коргоруши бросились выметать из неё пыль и паутину. Откуда-то появился огромный черпак. За ним прилетела мочалка из лыка да тонюсенький серый обмылок.

– Это что за ерунда? – скривилась Матрёша, рассматривая его.

– Бери, что дають, и не морщися! – осадила её избушка. – Готово всё, сажай Лидку в лоханку. Сейчас кипяточком обварим, все напасти прочь сойдуть.

– От кипяточка она сама сойдёть, – передразнила Матрёша избушку, а потом приказала Лиде. – Раздевайся!

Лида вяло послушалась. Она словно пребывала в какой-то иной реальности, не отдавая себе отчёт, что происходит. Выскользнув из одёжек, ступила, куда велели, и зажмурилась, когда сверху обрушился поток горячей воды.

– То дело! – последовал комментарий избушки. – Теперь намылься как следуеть. Чтобы все места захватила!

И когда Лида выполнила наказ, новая порция воды унесла с тела пену и грязь.

– Ох, хорошо! – пропела избушка. – Сама бы скупалася, да, жаль, не можно.

– Чего это? – возмутилась Матрёша. – После Лидки я пойду. А тебя последней прогенералим.

– Я за! – всколыхнулась избушка, и из лохани расплескалась вода. – Только сперва Лидке одёжу подберём. Старую сожжём без остатку, чтобы никакая пакостя не осталася.

Совсем скоро порозовевшую и укутанную в полотенце Лиду усадили на лавку, и она тут же стала дремать.

Коргоруши согрели новую порцию воды на душистых травах, притащили даже берёзовый веник, и довольная Матрёша умастилась в лохани, попутно погрозив кулаком не удержавшейся от ехидного комментария прабабке.

– Тебе повезло, что я теперь добрая, – блаженно выдохнула она сквозь душистый пар. – И вообще, хорошего человека должно быть много!

Прабабка что-то прошипела в ответ, но Матрёша её больше не слышала – громко и выразительно похрапывая, спала.