После поспешного отступления Сухоручки наступило временное затишье. Эмоциональный всплеск с подтанцовкой и пением утомил Матрёшу, и прабабка снова полностью завладела её телом. Нацепив потёртую жилетку из овчины, она резво выскочила из избёнки, буркнув Монаху с Лидой, что скоро будет.

– Боюсь, Матрёшу не ждёт ничего хорошего… – Монах проследил за прабабкой в окно. – Вон она, с твоей Сухоручкой болтает.

– Обговаривают истребление Матрёшиной сути? – Лида тоже подошла взглянуть и передёрнулась. – Этому нужно помешать! Нужно помочь Матрёше, придумать что-нибудь.

– Сматываться нужно, пока сюда не нагрянула компания весёлых сестриц. Думать будем потом.

– А Матрёша? Ты собираешься её здесь бросить?

– Хотел бы, да совесть замучает, – буркнул Монах и усмехнулся. – Поэтому барышню придётся волочь на горбу.

– В смысле?

– А что непонятного? Добровольно она точно не уйдёт. Следовательно, придётся её временно нейтрализовать и вытаскивать отсюда на себе.

– Нейтрализовать? – переспросила Лида растерянно.

– Ну да. Сковорода нам в помощь.

– Ты что! Разве так можно? – ужаснулась Лида. – Лучше поговорить с Матрёшей! Она сильная. Если захочет, сможет подавить бабку. У неё это уже почти получилось!

– Получилось, – согласился Монах. – На несколько минут. А дальше?

Он был совершенно прав, Лида и сама это прекрасно понимала. Но не оглушать же женщину чугунной сковородой?!

– Надорвётеся такую тушу тащить, – хрюкнула избушка. – Споймають вас, далеко не уйдётя.

– Справимся как-нибудь, за нас не переживай. Нам главное побыстрее отсюда слинять, – Монах принялся осматривать немногочисленную кухонную утварь, и Лида поняла, что он не отступится. Требовалось срочно придумать альтернативный план. И тот не заставил себя ждать.

– А что, если я сделаю фигурки? – внезапно осенило её. – Сухоручка говорила что-то о власти! Я вырежу из дерева фигурки сестриц, и тогда мы сможем ими управлять!

– А ты успеешь? Времени мало.

– У меня набита рука. И здесь есть подходящий материал, – Лида кивнула на ветки возле печки. – Конечно, придётся работать ножом. Но это мелочи. Я справлюсь.

– Не выйдеть у тебе ничего, – избушка с ходу остудила её творческий порыв. – Ты главного-то не знаешь. Не знаешь, чем одна от другой отличается. Как выразишь их свойства? Через что обозначишь?

– Ну… – Лида беспомощно взглянула на Монаха, но тот лишь с сожалением развел руками.

– Гну! Сделаешь ты энти фигурки – и что? – продолжила бубонить изба. – Тут ещё и наговор нужо́н. От умелых. Да и с ним не истребить ихний род-то. Хоть с наговором, хоть без, а никому до сих пор не удавалося.

– Значит, остановимся на сковороде… – пробормотал Монах и позвал негромко. – Ерошка! Где ты там запропал? Вылезай. Дело есть.

Долго ждать не пришлось – Ерошка тут же кувыркнулся из-под печки. А следом выползли уже знакомые всем Лупатый и Куцехвост. В лапах одного был зажат наполненный чем-то мешочек, другой плёлся налегке и неразборчиво нудел, что хочет отыграться.

– Кому что – а энтим только лото подавай! – возмутилась избушка. – Цельными днями режутся, ироды!

– Хорошая штука, – довольно мурлыкнул Ерошка и потёрся о ногу Монаха, оставив на джинсах чёрные клоки шерсти. – Затягиваеть. Может, все сразимся?

– Обязательно, – кивнул Монах. – Как раз лихоманок дождёмся и засядем.

– Сестрицы? Сюды пруть? – кот разом забыл про игру. – Бегим спасаться скорей!

– Сковороду только прихватим и отправимся, – успокоил его Монах. – Попроси приятелей, пусть отыщут мне подходящую.

Услышав просьбу Монаха, кроты зачирикали что-то по птичьи да замотали головами на манер китайских болванчиков. А избушка тут же перевела, что нужного Монаху предмета в хозяйстве не водится.

– Чугунки есть. Кастрюлька. Скалка где-то припрятана. В подполе, можеть, лежить. Вы, вот что, за скалкой спуститеся, поищитя среди старья, – велела коргорушам изба. И, когда те послушно просочились сквозь щели в полу, выдала неожиданное предложение: – Я тут помозговала немножечко да удумала кой-чего. И вам пондравится, и мне польза.

– Я весь внимание, – Монах снова посмотрел в окошко и сообщил остальным: – Всё говорят о чём-то, похоже, спорят.

– Ох, неспокойно мне! – Ерошка подлез ему под руку и теперь напряжённо следил за втолковывающей что-то Сухоручке Матрёшей. – Быдто сговариваются о чём-то! Ох, не к добру!

– Не сторгуются никак. Хозяйка всегда скупостью отличалася. Пущай болтають, нам это на руку, – изба шумно прокашлялась, а после выпалила одним духом: – Отдайтя хозяйку мне! Ко мне подселитя! Вдвоём веселее век коротать.

– Что значит – отдайте? – опешил Монах. – Мы её не держим. Забирайте на здоровье.

– И заберу! И заберу! С радостью! Одной-то обрыдло с домом в связке торчать. С товаркой будет веселее.

– Я думала – вы сама по себе. Избушка. Только говорящая, – Лида обвела руками вокруг и отчего-то смутилась.

– Сказок меньше читать надо! – прохрипел голос. – Бабка меня хитростью подманила, а потом под пол укатала. Вот я с избой и срослася.

– Была залётная кикимора, а стала частью избы, – прояснил ситуацию Ерошка. – Видать, не поладила с ведьмой.

– Для пригляду оставила! Чтоб за хозяйством следила! Нет бы – нанять, оплату посулить. Так жадная же – силком привязала!

– И вы не можете освободиться?

– Да я и не хочу уже, – громко шмыгнув, избушка вздохнула. – Свыклася. Смирилася. Здеся тепло. Сухо. Только дюже скучно одной. А с хозяюшкой я и словом перекинуся, и за себя отомщу вашими руками. Соглашайтеся. Выбор у вас невелик.

– Это как-то неправильно… – начала было Лида, но Монах не дал договорить – спросил у избы-кикиморы, что нужно делать.

– Вот это разговор! – одобрила та. – Только вам в паре работать придётся. Не подведёт девка твоя?

– Не подведёт! – заверил избушку Монах, погрозив Лиде кулаком. – Всё сделаем как надо. Командуй, мать.

– Значится так – как войдёть ваша Матрёшка, надо будеть её схватить да на садник.

– Н-на что? – поперхнулся Монах, а Лида громко ахнула.

– На садник, на лопату, что для хлебов. Она за печью пристроена. Положитя, ремнём перетянетя и по моей команде в печь просунетя, в самый топливник, поглыбже.

– То есть как – в печь? – Монах переглянулся с Лидой. – Вы серьёзно?

– Не до шуток мне нынче! – рявкнула сердито изба. – Времени совсем немного осталося. Сделаете, как велю – освободитя свою певунью. Про будувары-то как душевно выводила…

Она примолкла на миг, а потом забормотала скороговоркой:

– Тесто у нас не поставлено. А заводить не с руки теперя, не успееть дозреть. Значить, без него обойдёмся. Ты, Монашек, главное – удержи её, да хорошень примотай к саднику! А уж потом я сама.

– Попробую… – Монах с сомнением оглядел деревянную лопату на длинной рукояти. – Только, боюсь, Матрёша на ней не поместится.

– А ты на кусочки нарежь да положь, – насмешливо посоветовал голос.

– Глупая шутка! – возмутилась Лида.

– Какая есть, – фыркнула изба. – Голова вам на что дадена? На бок её уложитя, и чтоб колени к груди подогнула.

– Так она и послушает! Ждите!

– А ты нахрапом, Монашек. Нахрапом бери! И корноухого своего подключай. Пущай помогаеть.

– Мы за дверью покараулим. Как войдёть – одеяло набросим, – деловито подсказал Ерошка. – А дальше дело техники.

– Допустим, Матрёша ляжет, – не сдавался Монах. – Но выдержит ли лопата её вес?

– Не боися. Не раз прежде испытана. Выдержит. И не таких в печи пропаривали.

– Я не смогу живого человека – в печку! – побледневшая Лида боялась предстоящего ритуала.

– В топливник отправится. По три разу, ненадолго. Печка-то, вишь, прогорела. Авось не спечётся.

– Но печь невелика. А духовка и того меньше. Как Матрёша туда пролезет?

– Не твоя заботушка. Делай что должно, и всё.

Монах снова собрался возразить, да Ерошка подскочил с одеялом, стал толкать его к дверям. Они едва успели занять нужную позицию, как внутрь валилась довольная Матрёша – переговоры с Сухоручкой по всей видимости увенчались успехом.

Взглянув на бледную Лиду, она хотела что-то сказать, но на голову спланировало одеяло. Прихватив поверх его Матрёшу, Монах попытался потащить её к печи, да не тут-то было! Матрёша оказалась тяжела да к тому же сильна и принялась отчаянно сопротивляться. Она почти одолела Монаха, но на помощь подоспел Ерошка и под одобрительное кряканье избушки приложил её по голове чугунком.

Кое-как разместив обмякшую Матрёшу на лопате, они с Монахом наскоро перехватили её поперёк старым потёртым ремнём. Фиксация выходила ненадёжная – Матрёша норовила завалиться на спину, ноги разъезжались, отказываясь держаться в нужном положении. Пришлось и Лиде поучаствовать в процессе, поддержать, где нужно, перевязать щиколотки бечёвкой.

– Приготовилися! – скомандовала кикимора, и избушка вдруг стала расти – натужно заскрипели стены, застонали половицы, громко заухало и завздыхало под полом.

Вместе с ней увеличивались и лопата, и печь, и, когда отверстие духовки сделалось вполне проходимым, от стен отрекошетило громким эхом: «Пошёл!»

Монах принялся, что есть силы, толкать лопату, а Лида, сжавшись, смотрела, как Матрёша постепенно исчезает в топке.

– Лидка! А ну помогай! – прикрикнула изба, и снова пришлось подчиниться. Пересилив себя, Лида взялась было за ручку лопаты, но Монах справился и без неё.

– Девку вашу пеку-очищаю-ю-ю, лишнее к себе привечаю-ю-ю, – пропела изба несколько раз, а после скомандовала: – Тяни взад!

И Лида с Монахом послушно потянули лопату обратно.

– П-пошёл! – не дала им опомниться избушка, и лопату с Матрёшей снова отправили внутрь печи.

Ритуал повторили трижды, и только после этого сомлевшую да красную Матрёшу оставили приходить в себя на лавке, набросив сверху тёплое одеяло, как повелела изба.

– Ох… хорошо-то как! Ох, справно!! – голос прабабки прокатился по комнате. – Все косточки пропарила! Всё нутро взбодрила!

– Косточки она пропарила, – ехидно хихикнула изба. – Где ты нашла те кости-то, дурная?

– Как где… – начала было прабабка, да поперхнулась и зашлась неистовым кашлем. – Ах… кхем… кхем… негодяйка!.. кхем… кхем… ах!.. кхем… кхем… предательница-ца-ца!.. – доносилось сквозь всхлипы и хрипы. – Подвела меня! Сговорилась с врагами!

– Уймися! Побереги глотку, вона как кашель пробил, – заботливо проворковала изба. – Чего орать-то теперя. При доме вместе останемся, припеваючи заживём! Одна-то я вся стосковалася. А вдвоём не так тошно!

Она примолкла, будто к чему-то прислушиваясь, и, когда снаружи раздалось едва различимое шебуршание, перешла на шепоток:

– Пришли! Явилися, окаянныя! Вы к печке, к печке поближе подсядьте. А я сейчас золы напущу, перемету лихоманкам дорогу.

– Подруженьки мои подоспели! – сладко пропела прабабка. – Вот кто мне помощь окажет. Всё! Все поплатитесь!

– От дура-хозяйка! – разозлилась изба. – Над тобой же весь лес угогочется! Что за ведьма, которую избёнка смогла перехитрить!

– Ты первой поплатишься! Из-за тебя всё пошло! Из-за тебя! Спалила бы дотла предательницу, чтобы ни уголька не осталось!

Избушка в ответ лишь покачнулась и, выдохнув с шумом, закашлялась.

– Зола по горлу прошлася, – пожаловалась она через минуту. – Прям наждаком продрала нутро. Ну, ничего. Ради делу можно и стерпеть. Многое можно перетерпеть ради делу. Зато все входы золкой припорошила, теперя просто так не войдуть.

– Ты что удумала? Ты что творишь, негодяйка? – возмущённо взвизгнула прабабка. – Зачем золой швыряешься? Кто позволил?!

– А кто мне теперя запретить? Сиди ужо смирна, не рыпайся.

– Не рыпайся? Забыла, кто здесь главный?!

– Главного мыши съели, – хихикнула изба. – Мы теперя все наравне.

Снаружи кто-то потёрся о стены, прошёлся когтями по стеклу и зарычал, выражая недовольство. В дверь громко стукнули, и сразу за этим послышалось недовольное шипение.

– Не бойтеся, – повторила избушка. – Без приглашения сюды не зайдуть.

– Входите… – прабабка поперхнулась на слове и протестующе замычала.

Пол под ногами резко качнулся, и Лиду отбросило прямо на Матрёшу. Монах успел ухватиться за стол и теперь пытался стащить с головы раздувшегося шаром Ерошку.

– Прощения просим за неудобству, – извинилась перед гостями изба. – Пришлося кой-кого чуточку придушить. В профиланктических целях, чтобы не напакостничала.

– Да я тебя!.. – прохрипела вырвавшаяся из-под контроля прабабка, и комната вновь сделала резкий крен вбок.

– Не надо… – промычала Матрёша, не открывая глаз. – Отмените качку, дайте поспать… Не толкайся, тёпленькая!.. Не порти мне сны…

Последние слова адресовались Лиде, которой из-за кульбитов избы никак не удавалось отлепиться от Матрёши. Она виновато засопела и уже собралась извиниться, но Матрёша неожиданно сменила тон.

– Да! Я танцую! – кокетливо пробормотала она. – Кружите меня, капитан! Кружите!.. Я сейчас воспарю-ю-ю…

Это прозвучало настолько забавно, что Монах не смог сдержать смех. Ерошка тоже хрюкнул и скатился, наконец, с его головы.

– Может, тебе пособить чем, сестрёнка? – спросил кот у избы, но та только фыркнула в ответ.

– Сама управилася. Больше качать не будеть. Ещё раз прощения просим за неудобству.

Прабабка молчала, и пол перестал дрожать, а стены разъезжаться. Только за дверью раздавалось бормотание – лихоманки не собирались отступать и раздражённо что-то обсуждали.

– Уйдуть, уйдуть, куды денуться, – успокоила собравшихся избушка. – Сюды точно не попадуть.

Ответом ей послужил негромкий стук, и Сухоручка притворно-весело окликнула из-за двери:

– Это мы, хозяюшка! Вошли бы, да у тебя зола рассыпана. К чему бы это, не объяснишь?

– Неприёмный день сегодни, – нехотя отозвалась избушка. – Вчерася надо было приходить. Вчерася.

– А как же наш договор? Договор-то закрепили! От него нельзя отступаться!

– Нельзя! Нельзя! Не допустим! – поддержали Сухоручку скрипучие противные голоса, а потом в избушку пополз холод.

Лиду сразу затрясло, и даже Матрёша, поёжившись во сне, натянула на голову тёплое одеяло. Шёрстка Ерошки покрылась хрустящим инеем. Кроты-коргоруши тоже побелели.

Монах подбежал к печи, закинул в топку поленья, зашарил вокруг в поисках спичек.

– Сама займётся. Не лотошися. Лихоманки вас на испуг беруть. Хотять выкурить отсель.

– Выморожу! – надсадно провыло под дверью. – Выстужу! Обращу сосульками! Превращу в глыбины льда!

– Лупатый! Куцехвост! Тащитя из подпола дровишки! – потребовала на это изба. – А ты, печь, тоже пошевеливайся! Поддай-ка жарку!

Печка крякнула от натуги, распаляя в топке огонь, и вновь подброшенные поленья весело затрещали. Постепенно сделалось тепло. А потом неожиданно – жарко! Заалели щёки откинувшей одеяло Матрёши, Лидину кожу запекло как от ожога, волосы Монаха взмокли.

– Опалю-ю-ю – зажарю-ю-ю, кожу пузырями пущу, огнём нутро выжгу! – зашипело снаружи, и по стеклу шлёпнула чья-то ладонь, оставив закопчённый шестипалый след.

– Печка! Умерь-ка пыл! – скомандовала изба. – Распуститя по полу воды, коргорушки.

Кроты послушно перевернули небольшое ведёрко, и вытекшая из него лужица на глазах у всех испарилась.

– Нужно проветрить! Подышать! – Лида облизнула потрескавшиеся губы. – Кто-нибудь, откройте окно!

– Совсем спятила? – прохрипела избушка. – Хочешь поцеловаться с лихоманкой?

– Хочу свежего воздуха. Мне нехорошо… – Лида бросилась к двери. Она готова была впустить сюда всех сестриц, лишь бы не чувствовать нестерпимого удушливого жара.

Монах едва успел перехватить её возле входа и получил болезненный удар под дых.

– Отпусти! Слышишь? – Лида билась в его руках с яростью тигрицы. – Мне нужно туда! Мне нечем дышать!

– Ох, изжаримся! – простонала за ней и прабабка. – А всё из-за тебя, изба-бестолковка!

– Открывай! – с силой громыхнуло по доскам. – Убери золу, впусти нас! Немощи, хворости, недуги, все к нам! Все сюда! Налетите на них! Изведите!

Это прозвучало так грозно и жутко, что Ерошка не выдержал – издав придушенный вопль, сунулся под одеяло к Матрёше. Та подскочила на лавке, непонимающе тараща глаза.

– Капитан! Здесь только что был капитан… – забормотала она, озираясь. – Куда вы дели моего капитана?

– Акулам скормили! – рявкнул Монах, оттаскивая Лиду в глубину комнатушки.

– Впусти-и-и! Открой! – орало и стучало отовсюду. – Выполни наш договор!

За окнами мелькали неясные силуэты лихоманок, в печной трубе что-то возилось и скреблось. Стены избушки содрогались под ударами, казалось – ещё немного, и они не выдержат напора.

– Прочь пошли, поганки-сатанихи! Не боюся вас, сестрицы-дрянницы! – заругалась избушка. – Нет для вас здеся никого лакомого. Опоздали— проворонили!

– Да что у вас за балаган? – окончательно проснулась Матрёша. – Скажите кто-нибудь, против кого дружим?

– Против лихоманок, – Монах приткнул рядом с ней обмякшую Лиду и попросил у коргоруш для неё воды.

– Да вы чо? – Матрёшу вихрем понесло к окну. Прижав ладони к стеклу, она с интересом вглядывалась в клубящийся снаружи туман. – Всегда хотела на них посмотреть. Говорят, они такие уродины!

– Выходи – полюбуйся, – хмыкнул Монах, но избушка тут же заголосила, что это неудачная шутка.

– Я что, на дуру похожа? – оскорбилась Матрёша. – Мозги не растеряла, чтобы с ними контачить. Чем вы их сдерживаете? Золой?

– Золой… А они, вишь, не хотять отступиться.

– И не отступят от такой добычи-то! – радостно подзудела прабабка. – На закусон хилая Лидка пойдёт, Монахом с коргорушками отобедают, а тушу оставят на десерт.

– Тушу? – Матрёша медленно распрямилась. – О какой туше ведётся речь?

– Да об той, что с капитаном в бреду танцевала, а теперь возле окошка толочется!

– В бреду, говоришь? Туша? – неожиданно мягко переспросила Матрёша, а потом последовал взрыв.

Оторвавшаяся крышка ляды врезалась в потолок и с грохотом обрушилась на пол, вдоль печи пролегла глубокая трещина, с боков посыпалась штукатурка.

– Уймись! – заорал Монах, прикрывая собой Лиду с Ерошкой. – Твой гнев им на руку, дура! Если избушку повредишь – сдерживать сестёр будет некому.

– Не рыпайся, танцорка! – взмолилась изба. – Не сотвори того, о чём пожалеешь!

Но Матрёша их больше не слышала – гнев затопил всё её существо. Пристально уставившись на дверь, она наморщила лоб в гармошку и, звучно прихлопнув в ладоши, одной лишь силой желания выбила её из проёма. Посыпалась труха, в воздух взметнулась бесполезная теперь зола, а в освободившийся проход медленно стал наползать туман.

Избушка что-то отчаянно кричала, матерился Монах, постанывал от страха Ерошка, и только одна прабабка заходилась довольным смехом.

– Вот умница так умница! Хоть что-то от меня взяла полезного! Не зря, видать, соседствовали бок о бок! Не зря!

– Наконец-то! – вздохнуло в тумане. – Давно бы так! От нас не скроешься! Не спасешься! Бесполезно-о-о…

Послышался едва различимый шелест, а затем среди тусклой мглы проявились неясные ещё силуэты сестёр-лихоманок.