Пожалеть о своем «назначении» очень скоро пришлось самой Матрёше.

Когда Монах предложил обсудить детали будущей спасательной операции, она беспечно заявила, что привыкла действовать спонтанно, «по ситуации» и никто ей не указ. Однако и Лида, и Монах осудили подобное безрассудство и потребовали от «командирши» подробного и конкретного плана.

– Далась вам эта конкретика! – скривилась Матрёша пренебрежительно. – Откуда мне знать, что нам подвернётся? Сориентируемся на месте. Вы, главное, не тормозите, и всё будет «пучком».

– Мы обычные люди! – возразил на эту тираду Монах. – Без твоих умений и знаний. Не хочется подставляться под удар.

– Я привыкла импровизировать! Я творческая личность!

– Импровизировать будешь на сцене! А от нас аплодисментов не жди.

– Ах так?! Беру самоотвод! – Матрёша побагровела от подобной наглости. – Не ждите от меня подсказок!

– Что за детский сад, – возмутился Монах, но его перебил отчаянный вопль домовых.

– Не оставляй нас, матушка! Спаси Николашу!

Они выглядели такими испуганными и несчастными, что Матрёша сразу усовестилась и, поломавшись ещё немного, всё же пошла на попятную, согласившись наметить план действий.

На самом деле план давно уже созрел в её голове, но признаваться в этом не хотелось. По мнению Матрёши, это плохо сказалось бы на её репутации, пошатнув так тщательно выстраиваемый имидж непредсказуемой и лихой блогерши. Она мнила себя девушкой-ураганом, неожиданно налетевшим вихрем, тайфуном! Какие уж тут планы.

– Уговорили… – как можно снисходительнее пробурчала она. – Сейчас покумекаем. Я только отлучусь на минуточку, а потом всё обсудим.

– Далеко собралась? – поинтересовался Монах, но Матрёша выскользнула во двор, не удостоив его ответом. Воровато оглядевшись, зашарила по карманам в поисках мешочка с пыльцой. Она отлично понимала, насколько серьёзные у них противницы, поэтому и собиралась сейчас заручиться поддержкой девчат. Вот только мешочка на месте не оказалось – то ли он остался у Монаха в машине, то ли вовсе потерялся.

Обругав себя за невнимательность, Матрёша принялась вспоминать всё, что слышала про оборотней и лихоманок. И разозлилась ещё сильнее, так как никогда особенно не интересовалась этой темой.

– Всё в порядке? – спросил Монах от двери, наблюдая за её метаниями. – У тебя ничего не случилось?

– Случилось, – не стала скрывать Матрёша. – Хотела смотаться за подручными средствами, а пыльцы и нету.

– Ты про то облачко, что перенесло нас в серые земли?

– Про что же ещё, – Матрёша с силой дёрнула волосы и застонала от досады. – Вот же раззява-ворона!

– Какие тебе нужны средства?

– Фиг знает! Травки, оберег из сучков осины. Прокалённый в костре гвоздь. Может, настойки или запа́рки. Мало ли, что может пригодиться.

– Погоди-ка. Ты собираешься действовать…

– Наощупь! В борьбе с лихоманками все средства хороши!

– То есть точное средство тебе неизвестно? А с кумохой справилась на «раз-два». Я прямо проникся.

– Они все разные, понимаешь? Против каждой нужны свои заговоры и примочки. Я боюсь промахнуться, тогда нам всем придётся плохо.

– Болезни нашлют?

– Да всякое. Могут при себе оставить, в норе или яме заточить.

– Зачем им это?

– Ты дурак? Энергией подпитаться. Выжрать силу и радость.

– Да уж… – присвистнул Монах. – Плачевная перспективка. И что теперь делать?

– А ничего. Сейчас план обмозгуем, и вперёд. Не могу я домовым в просьбе отказать. Боюсь, что не выдержат этого. Ссохнутся.

– Ссохнутся? Ты про заполошу и Тихона?

– Про них. Без хозяина им и так маятно. А уж если совсем лишить надежды, ссохнутся и пропадут. Я такое раньше наблюдала.

– Не знал. Надо же… – Монах собрался расспросить Матрёшу подробнее, да из домика выглянула Лида, спросила сердито – долго ли они собираются секретничать.

– Завидуешь? – тут же брякнула Матрёша и скривилась, когда Монах выразительно постучал себя по лбу.

– Размечталась, – фыркнула Лида, подражая ей в тоне, а потом вдруг вся подобралась, указав рукой куда-то в даль: – Там! Он там!..

Среди деревьев мелькнула и пропала тёмная быстрая тень – кто-то смахивающий на волколака наблюдал за ними, но предпочёл скрыться.

– Думаешь, это был Николай?

– Уверена. Он ждёт помощи, и мне… страшно, – шепнула Лида и поёжилась.

– Боишься, что укусит за бочок? – грубовато пошутила Матрёша.

– Боюсь, что мы не сможем ему помочь. Вы ведь про это говорили, я права?

– Ну… – протянул Монах, и Матрёша резко хлопнула его по плечу.

– Не нукай, Монашек. Не запряг. А ты, Лидуха, не дрейфь. Мы всё сможем. Главное – желание!

Вернувшись в дом, Матрёша сразу же потребовала от Тихона подробностей о бывшем хозяине.

– Дак дед Николашин… приёмный дед здеся проживал, – загудел запечник. – Колдун был, из сильных. Многое мог.

– Осталось после него хоть что-то, кроме клыка?

– Ну, есть кой-чего. Как не быть. В подполе всё сложено и бдится.

– Чего делает? – изумился Монах.

– Бдится. Охраняется строго! И мною! И заполошею.

– Молодцы какие! – похвалила Матрёша. – Давайте, показывайте – что там.

– Дак нельзя! – Тихон испуганно мигнул. – Не для общего пользования то. Для Николаши сохраняем!

– Для Николаши и прошу, – успокоила запечника Матрёша. – Его от нити избавить нужно, которую гнетея навертела. Может, найдётся что подходящее в ваших загашниках? Спички освящённые или особенная свеча?

И пока Тихон скреб в бороде, переваривая эту Матрёшину просьбу, заполоша просеменила к ляде и первая нырнула в темноту подпола.

Затеплив свечу, она подсветила ступени, чтобы Матрёше было удобнее спускаться. За ней полез и Монах. А следом – Лида. Тихон остался наверху, бормоча что-то про вторжение. Ерошка и Пирожок безмятежно похрапывали на печи, не проявляя желания покинуть тёплую лежанку.

Подвал у колдуна был обширный, вдоль стен тянулись крепкие деревянные полки, прежде заставленные припасами, а теперь покрытые лишь толстым слоем слежавшейся пыли. На полу выстроилось несколько бочек без дна и пара корзин, набитых ссохшимися почерневшими травами. Горкой лежали полешки, стоял ящик с инструментами, топорщилась прутьями метла. На вбитых в стену гвоздях развешаны были верёвочки, пара плетёных уздечек, скрученная проволока, моток шнура. Там же из сетчатой авоськи проглядывали свечи разных размеров и толщины, все из тусклого желтоватого воска.

– Эти нам не подходят, – отвергла свечи Матрёша. – Для дела чёрная нужна, у неё особая сила.

– Где-то была и чёрная. Сейчас поищем… – заполоша потянула из-под полки пыльный сундучок. В нём действительно оказались иные свечи – пара красных, несколько зелёных и одна, самая толстая, требуемого чёрного цвета.

– Отлично! – Матрёша понюхала свечу и довольно покивала. – Она ту нитку точно прожжёт.

– Это которую? – заполоша тихонечко охнула. – Что на Николашиной… лапе?

– Её. Гнетеин подарочек.

– И как ты собираешься прожечь ту нитку? – Монах с интересом рассматривал припасы колдуна, медленно продвигаясь в глубину подвала. – Попросишь волколака сидеть смирно? Уверена, что он согласится?

– А Лидка на что? Её переговорщицей назначим. Они же в снах общаются. Он вроде ей доверяет.

– Из чего сделали эту свечу? Она такая необычная, – поинтересовалась Лида, не решившись возразить Матрёше.

– Из воску, – с готовностью объяснила заполоша. – В нём зола с семи печей намешана. И растёртые в порошок травки.

– Вижу, что дед был знаток, – похвалила Матрёша колдуна. – Может, и земляного угля припас? От чернобыльника?

– Точно не скажу, у Тиши спросить надобно, – заполоша задрала кверху остренькую мордочку и покричала запечнику, чтобы спустился.

– Земляной уголь? Это вроде полезных ископаемых? – Лиде было интересно всё.

– Выручалочка это от многих бед. Особенно если он от чернобыльника будет. Я бы и от корня не отказалась, всяко может пригодиться.

– Не отказалась бы она! Кто ж от такого откажется, – Тихон скатился к ним колобком и, недовольно бурча, завозился в тёмном углу.

– Вот! – он потряс небольшим тугим мешочком и с сожалением вздохнул – так жалко было разбазаривать накопленное дедово добро.

– Не грусти, скопидомщик, – подмигнула ему Матрёша. – Новое соберёшь. Время будет.

– Как будто это так просто, – огрызнулся Тихон. – На Купалу его ищуть. И уголь, и сам корешок. На Ивана Купалу деревянной лопаточкой копають. А заместо монетку оставляють, в благодарности матушке-землице.

– Земляной уголь хорош против лихоманок, – подтвердила довольная Матрёша. – Уничтожить – не уничтожит, конечно, но нейтрализовать вполне сможет.

Пока они пререкались с запечником, Монах добрался до противоположной стены – туда, где за зарослями паутины пряталась еще одна полка. На ней все в пыли и грязи стояли баночки и пузырьки, с плотно прикрученными крышками и непонятными знаками на пожелтевших наклейках. Между ними лежал покорёженный старый пятак, длинный гвоздь со смятой шляпкой, коготь какого-то зверя.

– Вот они, сокровища! – выдохнул Монах и потянулся к когтю.

– Не трожь! – крикнул испуганно Тихон. – Их нельзя касаться.

– Током шибанёт? – пошутил Монах.

– Експерименты это. Скрытое колдовство. Хозяин… бывший… наговаривал на них всякое. Мож, болячку, мож, и похуже что. Возьмёшь – на себя перетянешь.

– Прям так всё серьёзно?

– Говорю же – наговорённое всё. Дед мастер был на такие штуки.

– А коготь чей?

– Лесного хозяина. Медведя.

– Действующий? Через него тоже обернуться можно?

– Повредиться можно, – сердито пробурчал Тихон.

– Это как же?

– Видения словить. Спугаться. Поплыть умишком.

– Ой, не жужжи! – Матрёша сунулась поближе к полке. – Лишь бы наговорить с три короба.

– Не тронь, говорю! – фальцетом заверещал запечник. – Нельзя абы кому до них касаться.

– Абы кому? – подобного оскорбления Матрёша вынести не могла. – Это я – абы кто?!

Отшвырнув свечу и мешочек с углём, она метнулась к полке и, промазав, схватила первую попавшуюся вещицу. Отдалённо напоминающую стеклянный глаз.

Раздался негромкий хлопок, и всё вокруг потемнело. И последнее, что услышала проваливающаяся куда-то Матрёша, был забористый матерок Тихона.

Судя по реакции Тихона, Монах ожидал страшного, но с Матрёшей ничего не случилось – она не провалилась сквозь землю, не распылилась на атомы, не самовозгорелась и даже не изменилась внешне. Лишь замерла на краткий миг, а очнувшись, швырнула на пол тот самый стеклянный кружочек да раздавила его под жалобный вскрик заполоши.

Не дав никому из присутствующих опомниться, потянула к себе метлу и, сорвав со стены уздечку, ловко набросила её на древко.

Монаху даже послышалось тихое лошадиное ржание, хотя в последствии он не мог бы за это поручиться.

Матрёша же, взгромоздившись на прутья, направила новообретённый транспорт на взлёт. Она действовала неумело, но решительно, и метла неожиданно послушалась команды и стрелой унеслась из подпола.

– Что это было? Объясните, пожалуйста, – потрясённая Лида всё смотрела на светлый прямоугольник проёма, будто ждала Матрёшу обратно.

– Полёт валькирии, – Монах присел, выискивая на полу кусочки стекла, но обнаружил одни лишь крупинки. – Ошеломляющее зрелище. Откуда только такая прыть?

– Она глаз раздавила! – истово проревел Тихон. – Что теперя будеть!

– Глаз! Глаз раздавила! – эхом откликнулась испуганная заполоша. – Зачем мы только полезли в этот самый подпол!

– Растёрла в порошок, – подтвердила Лида с сожалением. – Восстановлению не подлежит.

– Разбудила! – острые уши Тихона торчком поднялись над кепкой. – Прабабину дедову!.. Тьфу ты, прабабу! Прабабу дедову разбудила!

– Подселенку словила? – проявил Монах осведомлённость.

– Какое тама, – простонал запечник. – Память на себя приняла! Память рода!

– Это как же? – Лида с недоумением взглянула на заполошу, но та лишь шумно вздохнула в ответ, разведя по сторонам крылышки.

– Дед… прежний хозяин частенько с этим глазом мети… дети… тировал… – Тихон запутался в слове и ненадолго замолк.

– Медитировал? Подпитывался от него энергией?

– Шут знает чем, а только лазил сюда к нему… просиживал в темноте часами, разговаривал…

– С глазом разговаривал?

– Ну… вроде… может, совета испрашивал… или вспоминал чего…

– У глаза? – изумилась Лида.

– У прабабы! Как объяснить-то… – Тихон прищёлкнул пальцами. – Глаз этот от прабабы остался. Вроде наследства. В нём память рода собрана, она деду сил прибавляла.

– А Матрёше? Что она могла прибавить Матрёше?

– Кабы знать. Она-то касательства к дедову роду не имеет…

– Матрёшу оглушило прабабиной кармой, – невесело пошутил Монах.

Он уже сто раз пожалел, что полез к этой треклятой полке. И теперь старался не смотреть в сторону медвежьего когтя, который соблазнительно поблёскивал в темноте.

– Как думаете – куда она полетела? Не упала ли с метлы? Сможет ли вернуться обратно? Найдёт дорогу? – Лида искренне волновалась о Матрёшиной судьбе.

– В лес. Куды ж ещё. Искать прабабин домишко. Есть у меня подозрения, что её туда направило-потянуло.

– Ты знаешь, где этот дом? – живо поинтересовался Монах у Тихона.

– Вам-то он зачем сдался?

– Вернуть Матрёшу. Не оставлять же её здесь навсегда. Да и Николаем нужно заниматься, не забыли?

– Эх, дела-делишечки… – Тихон с кряхтеньем полез из-под пола. – Главное, чтобы она в спячку не брякнулася…

– Какая спячка! Какая спячка-то! Весна за окнами! Слышь, Тиша? Где дом-то прячется? Точно знаешь? – заполоша наскакивала на запечника рыжим маленьким вихрем, мешая тому подниматься.

– На плешивой поляне должон быть, – прогудел Тихон сверху, отмахиваясь от настойчивой волосатки. – Эй, вы там! Вылазьте, пока сами ничем не соблазнилися. Эскурксия окончена.

* * *

Прабабин дом и правда находился на плешивой поляне. Такое название та получила из-за одинокого холма, торчащего в самой середине абсолютно голой проплешины. Моховая подстилка покрывала холм ковром, словно кто-то специально набросил её поверх.

Матрёша добралась до поляны без потерь. Из-за случившегося она не испытывала ни удивления, ни шока. Напротив, настроение заметно улучшилось – все пустые заботы стёрлись из памяти, и она наслаждалась звуками пробуждающегося от спячки леса. То, что раньше совсем не волновало её, сделалось вдруг важным и единственно правильным: запахи свежести и хвои, подтаивающий под ногами снег, прогалина, на которой жались друг к дружке скромные белые подснежники.

Матрёша черпнула снега и обтёрла разгорячённые щёки, а потом сделала несколько неуклюжих па какого-то замысловатого танца. Поясницу резко прострелило, и она охнула, погрозив кулаком метле.

– Отвыкла от тебя. Всю задницу отсидела! Лети-ка обратно. Давай, давай!

Щёлкнув ногтем по древку, Матрёша отпустила метлу.

Сама же, почёсывая порядком онемевшую пятую точку, похромала прямиком к холму. Обойдя его кругом, всё прислушивалась к чему-то, а потом ковырнула носком крокса растрёпанный мох и потребовала решительно:

– Просыпайся, лентяйка. Отворяй ворота!

Внутри что-то вздохнуло и сдвинулось, послышался треск, и холм медленно и тяжело начал приподниматься.

Прямо перед Матрёшей из земли воздвигся древний деревянный домишко, подслеповато мигнул из-под крыши-холма давно немытыми оконцами. Труба-поганка стрельнула облачком пор, и следом из неё прогудело вместо приветствия:

– Хто меня поднял? Кого нелёгкая принесла?

– И тебе здравствуйте, – Матрёша толкнулась в рассохшуюся дверь и поморщилась. – До чего всё запущено! Могла бы прибраться к возвращению хозяйки.

– Это хто говорить? Хто хозяйку поминаеть? Откуль взялася на мою крышу? – выдал на это голос и, заперхав, пожаловался. – В горле свербить. Давно разговоров не вела, давно гостеньков не встречала.

– Сейчас чайку заварим и пройдёт, – Матрёша деловито прошествовала к печи, смахнула на пол заросшие паутиной пустые чугунки и кастрюльку без дна. Следом стащила какую-то мятую тряпку, всю в пятнах и радужных разводах. Легонько встряхнув, расчихалась от пыли и вопросила возмущённо:

– Почему скатёрка не стирана? И где делся чайник? А ну, просыпайтесь, бездельники! Печь до сих пор не топлена! Вода не нагрета! Суп не варится!

– Ты гляди, разошлася! Из хозяйкиной родни чё-ли? Раньше-то всё дед приходил, звал мене и бранился. Да только напрасно глотку рвал – я у мужиков не в подчинении.

– Меньше болтай – больше проку будет! – отбрила не в меру говорливую избушку Матрёша и вновь зычно позвала помощников.

– Всё-то тебе известно! И про помощников ты знаешь. Признавайся, откуль взялася! А то в печь посажу!

– Лопату сначала найди! Да огонь разожги! – Матрёша притопнула ногой об пол и чихнула. – Радовалась бы мне. И не скучно, и поговорить есть с кем, посплетничать.

– Твоя правда, – признала избушка. – Сплетни-то мимо мене ходють. Так, кой-чего по мелочи долетаить. Давеча вот одни меж собой болтали, что волкодлака лихоманки в подчинению хотять прибрать.

Закашлявшись, избушка спросила про чай и пожаловалась на ревматизм.

– С такими помощниками до лета ждать придётся, – Матрёша пронзительно свистнула и только тогда под полом послышался топоток.

Совсем скоро из лаза в углу вылезла парочка неповоротливых существ, отдалённо напоминающих отощавших на бескормице кротов. Отчаянно зевая, они принялись было бить поклоны перед Матрёшей, но она быстро остудила их пыл, поручив каждому отдельную работёнку.

– Ты, слышь, лупатый! Ты, ты! Давай-ка, займись печкой. А ты, куцехвост, чаю нам сообрази. Да что к нему найдёшь – варенья или мёда – всё тащи к столу. Но сперва протри его от грязи.

Стукнувшись лбами, кроты бросились выполнять приказ, и избушка одобрительно крякнула.

– Видать, ты и впрямь происходишь из родни. Слухаются тебя коргорухи, вишь, как забегалися!

– Вот и пригляди за ними! Проконтролируй действия, – велела Матрёша избе. – А то будут спать на ходу!

– Контролируй! Пригляди! – по старушечьи проворчало от стен. – Ишь, раскомандовалася, крашена!

– По праву владения действую!

– Чегой-то? – угрожающе протянула изба. – По какому такому праву? Наследную бумагу покажь! Да с гербовой печатью и за подписью!

Проигнорировав требование подкованной в юридических вопросах недвижимости, Матрёша направилась к дальнему углу – посмотреть, что скрывается за яркой когда-то занавеской. Там помещалась кровать с горкой примятых подушек и стояло на широких ногах тусклое запылённое зеркало. Протерев стекло рукавом, Матрёша всмотрелась в своё отражение и сплюнула с досады.

– И примерещится же такое чучелко! И правда, крашена! А тряпки! А ресницы-ы-ы! Чистый срам да и только!

Где-то в голове мелькнуло было робкое возражение, что это красиво и модно, но тут же пропало, сметённое валом последовавшего негодования.

– Эй, слышь, истобка! – проорала Матрёша, срывая с себя блестящие цацки. – Где мой сундук с одёжей? Мне немедленно нужно переодеться и смыть с лица непотребство!