В обществе, где отсутствует малейшее представление о конфиденциальности, для доступа к секретным сведениям не нужны ни информационные агентства, ни шпионы – подобная информация передается из уст в уста мгновенно, точно зараза, от которой не бывает прививок. Поэтому тот факт, что Управление устроило тотальную проверку всех книг в стране, моментально стал достоянием широкой общественности. Нельзя сказать, что никто не ожидал чего-нибудь подобного, и все же это решение произвело колоссальное впечатление на граждан. Все прекрасно понимали, что это не импульсивный ход и не временная мера, а часть хорошо продуманного сценария.

Для Цензора наступили тяжелые дни. Стоило ему встать с постели, как его тут же накрывало пеленой уныния, тяжесть которой сопровождала каждый его шаг.

«Все в порядке?» – звенел у него в голове вопрос Начальника.

Пару дней назад, поправляя рубашку возле зеркала, он заметил у себя под правым глазом слезинку. За ней капнула еще одна и еще, и вдруг из обоих глаз хлынул мощный поток слез.

Все в порядке?

Для Цензора это был не просто вопрос. Одно воспоминание о нем немедленно погружало его в густую смесь из растерянности и испуга.

Цензор с трудом узнавал привычную дорогу на работу. Общественное негодование с каждым днем ощущалось все яснее, улицы обрастали все новыми листовками и плакатами. Буквально на каждой свободной стене виднелась одна и та же надпись, выведенная красной краской: «У свободы нет условий». Внутри Цензора прорастали сомнения. Свобода? Нет условий?..

Все в порядке?

На каждом углу стояли полицейские автомобили и военная техника – все, чтобы опьяненные чувством безопасности и стабильности граждане спали спокойно. А может, вовсе не для этого, а для того, чтобы их ни на мгновение не покидало ощущение надвигающейся опасности со стороны внутреннего врага…

Все в порядке?

Пару дней назад, проходя мимо оставленной на столе газеты, Цензор заметил, что весь разворот испещрен большими белыми пятнами, поперек которых шла выведенная курсивом надпись: УБРАНО ЦЕНЗУРОЙ. Он остановился и принялся листать газету, то и дело натыкаясь на ту же самую надпись. Щедрая порция белых пятен выпала на долю новостей культуры. Вот здесь, вместо фотографии иностранной певицы, – каллиграфическое УБРАНО ЦЕНЗУРОЙ. А из этой статьи в печать пропустили буквально десяток слов, а на месте остального – УБРАНО ЦЕНЗУРОЙ. На странице с аналитикой под заголовком одной из статей зиял огромный белый прямоугольник с надписью УБРАНО ЦЕНЗУРОЙ, а под ним подпись с именем интервьюера.

– Все в порядке?

– Я боюсь последствий нового регламента, – робко проронил Цензор.

– Вы слишком мнительны, – ответил Начальник.

Все сотрудники уже разошлись по рабочим местам, и зал заседаний опустел, но Начальник все равно счел нужным понизить голос.

– Я знаю, что вы – самый внимательный из всех сотрудников Отдела, – произнес он, ткнув пальцем Цензору в грудь. – А еще я знаю, что вы читаете не только по работе.

Боль от тычка пульсировала в груди Цензора.

– Это всего лишь страх перед новым. А вы не бойтесь. Со временем привыкнете. Три-четыре месяца – и вы сами поймете, о чем я. Темп работы ускорится, качество – улучшится, и при этом освободится множество свободного времени для любимого дела.

Цензор кивнул и молча удалился к себе в кабинет. Даже такому неисправимому пессимисту, как он, нужно было время, чтобы вернуть душевное равновесие после непростого разговора с Начальником.

Новости о недавних арестах укрепили в сердце Цензора тревогу, и без того снедавшую его днем и ночью. По слухам, несколько протестующих забрались на рекламный билборд с портретом главы государства, обезобразили его и оставили нецензурную надпись. Вандалов, разумеется, тут же поймали – дело происходило средь бела дня на одной из центральных улиц – и наказали по всей строгости, поставив при этом на уши все городские службы безопасности.

Цензор никак не мог понять, отчего Начальник так упорно стоит на своем и почему его совсем не волнует тот факт, что новый регламент работы предписывает запрещать книги по любому поводу. Неужели он не понимает, что это опасно в первую очередь для него самого? Ведь его личность хорошо известна тем, против кого направлены действия Управления. А эти люди не будут тянуть с возмездием и немедленно приведут свой приговор в исполнение: всякому ясно, что при чрезвычайном положении долгие раздумья неуместны.

Воздух в кабинете дрожал от бесконечных звуков нажатия на кнопку «ловца слов»: тук… тук… тук… Непрекращающиеся вспышки сканера ослепляли, так что невозможно было разглядеть лицо коллеги, сидевшего за соседним столом. Восемь цензоров, точно восемь узников, стояли прикованные каждый к своему аппарату и неустанно перелистывали страницы.

Порой Цензор смотрел в окно и вдалеке за забором, по ту сторону пустынного двора, замечал тени больших машин и чью-нибудь темную фигуру, взобравшуюся на возвышение, чтобы, вероятно, обратиться к толпе. Видя это, Цензор понимал: там сейчас самые ожесточенные протесты. Проезжая мимо этого места после рабочего дня, он наблюдал уже совсем другую картину: разорванные плакаты, разбросанные камни, оставленные водометами лужи, пустые болванки от гранат со слезоточивым газом, рваную одежду и обувь…

Цензоры трудились на старом месте не более двух месяцев, но самим им казалось, что времени прошло в десятки раз больше. Вероятно, их внутренние часы окончательно вышли из строя от переутомления и постоянного страха допустить ошибку. В Отделе воцарилась полнейшая тишина. Каждый молчал о своем. Ни полушепота коллеги за соседним столом, ни смеха молоденькой сотрудницы из-за ширмы – ничего. Разве что скрип отодвигающихся стульев и топот ног, спешащих на унылые, бестолковые совещания.

Первые пару недель, пока власти страны собирали силы и пытались хоть как-то стабилизировать ошалевшую от крутых перемен административную систему, никакого систематического надзора за деятельностью Управления не осуществлялось. Проверяющие органы ограничивались тем, что дважды в неделю присылали в Отдел сотрудников, которые забирали бумаги с результатами вычиток. Документы покидали здание Управления через главные ворота, и дальнейшая их судьба была неизвестна. Но беспорядок продлился недолго, и очень скоро правительство начало закручивать гайки по-настоящему. Полки книжных магазинов обеднели настолько, что на них невозможно было смотреть без слез. Абсолютно все сайты по заказу книг из-за границы были заблокированы. В аэропортах ввели тщательный досмотр багажа. Каждый, кто был замешан в распространении запрещенной литературы, обрекал себя на уголовное преследование и последующее неминуемое наказание.

Телевизионные передачи тоже представляли собой весьма унылое зрелище: официозные интервью, пропагандистские ток-шоу, пресная аналитика, доклады о правительственных планах и этапах их реализации, патриотические песни, повторы одних и тех же выступлений главы государства, хвалебные речи в честь особо отличившихся граждан, сцены массового ликования, выступления представителей псевдооппозиции… Во время одной из таких передач кто-то из участников заявил:

– Действия, предпринимаемые руководством нашей страны, – не что иное, как проявление заботы о гражданах, и обусловлены они не чем иным, как искренним стремлением охранять наши же с вами права и свободы. Оппозиция упивается безнаказанностью, не понимая, что правительство еще даже не показало клыки.

Эта метафора привлекла внимание Цензора. Хоть и весьма второсортная, она тем не менее производила должное впечатление. Перед глазами сразу вставал образ волка, не привыкшего жить в согласии с окружающими. Волка, который сразу же впивается в свою жертву зубами, не давая ей сопротивляться. Хищного зверя, который убивает и пожирает.

Взволнованная мать решила не мучить Цензора расспросами и молча наблюдала за его состоянием. В одну из ночей, проходя мимо комнаты сына, она услышала его голос и, уверенная, что он с кем-то разговаривает, остановилась послушать в надежде ухватить что-нибудь важное. На самом деле Цензор ни с кем не разговаривал, а лишь бормотал сквозь сон обрывки фраз: «Остановите лязг кнопок! Никакой свободы врагам свободы!»

Мать не находила себе места и настойчиво требовала, чтобы сестра Цензора выяснила, не появилась ли у него возлюбленная. Если так, это могло бы послужить ответом на все вопросы, поскольку для молодого человека в его возрасте любовные переживания и вправду могут быть чрезвычайно болезненны. Сестра не стала говорить ей о Зейне и, чтобы хоть как-то ее успокоить, сказала, что Цензор просто устал от ситуации в стране и бесконечных перемен.

– Разве он не был рад вернуться на работу? – недоуменно спросила мать.

– Был, но работа уже совсем не такая, как прежде. Мама, ты разве не видишь, что творится в стране? Мы живем в очень непростое время. Враг пытается разрушить нас и снаружи, и изнутри. Такого с нами никогда прежде не случалось. Братец явно не создан для таких трудностей.

В надежде разузнать правду, мать решила продолжить ночную слежку. Однажды, стоя под дверью комнаты сына, она услышала, как Цензор выкрикивает чье-то имя. В ту ночь ему приснилось, что в типографии случился пожар. Станки, коробки с готовой продукцией – все было в огне, но больше всего пострадал кассовый аппарат, превратившийся в лужу расплавленного пластика. Пораженный увиденным, Цензор во сне схватил телефон, набрал номер Управляющего и сообщил ему о пожаре. Подняв трубку, Управляющий отреагировал на эту страшную новость полным безразличием. Цензор не поверил своим ушам. Он так и остался стоять посреди типографии, пока языки пламени не добрались до него самого. Почувствовав на себе их раскаленные прикосновения, он проснулся. Его тут же пронзило мыслью:

– «Зимний бунт»… «Истоки»… – пробормотал он.

Теперь он точно знал: выход есть. Эта согревающая мысль делала тяжесть в его груди чуть более выносимой. Цензор решил незамедлительно приступить к осуществлению нового плана, но тут же осекся:

– Нет-нет, спешка здесь ни к чему… Правильнее будет немного подождать и все хорошенько обдумать…

В то время он читал роман, герой которого бежит от революции, нелегально пересекает границу и оказывается запертым в одном помещении со смертельно раненым офицером, с которым вынужденно коротает время за рассказами о своих любовных похождениях. Цензор с грустью находил в себе определенное сходство с обоими персонажами: он был одновременно и офицером, и беглецом. Обе личности настолько смешались в нем, что он был неспособен отделить одну от другой.

Через несколько дней Цензор пришел в типографию, чтобы обсудить с Управляющим дальнейшую судьбу их предприятия. Работники типографии, уставшие сидеть без дела и тревожиться о будущем, восприняли возвращение Цензора как проблеск надежды. Оказавшись у себя в кабинете после долгого отсутствия, Цензор собрал разбросанные повсюду листы бумаги и смахнул пыль со стола, за которым он в свое время проводил столько часов. Затем он пригласил Управляющего. Внимательно изучив квитанции приходов и расходов, Цензор спросил:

– Вам удалось найти какой-нибудь способ продолжить нашу деятельность хотя бы частично?

Не дожидаясь ответа, он все понял по одному только выражению лица Управляющего: не удалось. Не имея в уме заранее подготовленной речи, он разжал сложенные в замок пальцы и произнес как на духу:

– Дела наши плохи, и дальше будет только хуже. Очень скоро в стране начнется массовое уничтожение книг. О диалоге с писателями не идет и речи. Теперь все они – враги Управления. Все, чем мы, цензоры, занимаемся, – ищем предлог для запрета, и ничего более.

Цензор вздохнул и продолжил:

– Если события будут и далее развиваться в том же духе, в стране не останется ни одного книжного магазина. Но у меня есть идея.

По телу Цензора пробежала дрожь, сердце дернулось, как от укола. Он прервался. Управляющий подал ему бутылку воды.

– Соединив усилия, мы сможем все изменить, – продолжил Цензор.

Управляющий, хоть и не понимал, к чему ведет эта прерывистая, полная недоговорок речь, сумел убедить себя не торопить Цензора и внимательно выслушать его до конца.

– План, который я сейчас попытаюсь изложить, вовлечет нас в порядочную авантюру, – с трудом выдавил из себя Цензор.

Управляющий кивнул, призывая продолжать.

– Вот что я предлагаю. Мы найдем группу писателей, заслуживающих доверия, и объясним им, как писать книги таким образом, чтобы в Управлении не нашли к чему придраться.

– А потом?

– Когда эти книги получат лицензию, мы напечатаем их без цензуры – в том виде, в каком их задумал автор.

Управляющий изменился в лице. Он был одновременно удивлен и обрадован.

– А последствия?

Цензор глубоко вздохнул и ответил:

– Не знаю. Понятия не имею… Так или иначе, – произнес он чуть увереннее, – это будет достойное дело, и типографии оно тоже принесет пользу.

Управляющий попросил у Цензора время подумать. Перед ним стоял серьезный выбор: объявить о банкротстве и закрыть типографию или воспользоваться возможностью и отыграться.

Единственным, кто, по мнению Цензора, мог бы помочь реализовать его замысел, был Рыцарь. Встреча в кафе «Зенит» все так же не выходила у него из памяти, несмотря на хаос последних лет. Рыцарь тогда спросил его, почему такой проницательный читатель, как он, занимает такую унизительную для ценителя книги должность. «Патриотизм! Парламент! Демократия! Вера!» – как же глупо тогда прозвучал этот заученный ответ школьного ученика… Каждый раз, вспоминая об этом, Цензор краснел от стыда. Но еще более стыдно ему становилось, когда он вспоминал то самое слово из романа Рыцаря, на которое он не смог закрыть глаза. Мечта расположить к себе любимого писателя рухнула и разбилась вдребезги – и все из-за жалкого слова из четырех букв. На месте Рыцаря он и сам бы теперь крепко ассоциировал свою физиономию с этим гадким словом…

Листая страницы и безостановочно нажимая на кнопку аппарата, Цензор всецело предавался тревожным мыслям, которые и так уже вдоль и поперек перепахали ему мозг. Да, итог их единственной встречи с Рыцарем был печален, но теперь судьба подарила ему шанс все исправить. Номер писателя по-прежнему хранился в телефонной книге Цензора, однако перспектива разговора казалась такой же пугающей, что и в первый раз. Идея, которую он собирался предложить Рыцарю, была столь же сомнительной, сколь непредсказуемой была ситуация в стране. Тем не менее с каждым витком раздумий Цензор приходил к одной и той же мысли: риск неизбежен, но дело того стоит.

Наконец он набрался смелости и позвонил Рыцарю. На том конце провода раздался усталый, неприветливый голос. Судя по всему, Рыцарь его не узнал. Цензор мог бы сказать прямо, кто он такой, но заволновался и вместо этого решил прибегнуть к пространным объяснениям:

– Я уже звонил вам однажды, чтобы сообщить о выражении… Простите, о слове, из-за которого был запрещен ваш роман…

– А, помню, – с облегчением ответил писатель. – Вы из Управления цензуры, правильно?

– Все верно. Наблюдаю сложившуюся прискорбную ситуацию из самого эпицентра событий.

– Вы до сих пор работаете в Управлении?

– Работаю. Вот об этом-то я и хотел с вами поговорить. Мы могли бы встретиться?

– Я не нуждаюсь в ваших услугах, – отрезал Рыцарь.

Разговор зашел в тупик.

– Господин писатель! – неожиданно твердо произнес Цензор. – То, о чем я хочу поговорить с вами, касается не только вас. У меня есть план.

Повисло недолгое молчание, прежде чем Рыцарь согласился дать Цензору второй шанс:

– Хорошо. Давайте встретимся.

В его голосе читались интонации человека, которому было нечего терять.

– Вам удобно завтра около девяти вечера?

– Вполне, – ответил Цензор.

– Недалеко от набережной, возле гостиницы «Амана», есть торговый центр. Я арендую в нем офис. Там и встретимся.

– Замечательно, – обрадовался Цензор. – Я бы тоже предпочел побеседовать без лишних ушей.

С момента окончания разговора до вечера следующего дня – то есть менее чем за сутки – Цензор прикончил всю пачку таблеток от живота. Искусанные ногти превратились в зазубренные лезвия, способные легким касанием разодрать кожу до крови. От волнения он долго не мог уснуть и в конце концов проспал не более трех часов.

В назначенное время Цензор был у торгового центра. Писатель заранее дал ему подробные указания: вход со стороны нового кафе, дальше на лифте на пятый этаж. Рыцарь уже ждал его наверху. Тепло пожав гостю руку, писатель провел его в свой офис. Там их ждал человек в деловом костюме с самым невозмутимым выражением лица, которое только можно себе представить. Цензор напрягся.

Офис Рыцаря был обставлен просто и со вкусом, так что находиться в нем было довольно приятно. Бросив взгляд на небольшой книжный шкаф, стоявший в углу, Цензор сел в кресло, на которое указал ему человек в деловом костюме.

– Чай? Кофе?

– Кофе, – ответил Цензор, подняв взгляд.

Рыцарь вызвал помощника:

– Два чая и кофе, и можешь быть свободен.

Писатель принялся расспрашивать Цензора о последних новостях из Управления. Слушая рассказ гостя, он время от времени проводил ладонью по поверхности стола, как будто бы хотел протереть его, хотя стол был пустой и чистый.

Внешне Цензор был абсолютно спокоен. Исключительное умение улавливать в разговоре малейшие вибрации души собеседника вселяло в него уверенность, что никакая реакция Рыцаря не сможет застать его врасплох. И все же ему не давала покоя мысль о том, что всю его затею могла обречь на провал какая-нибудь маленькая деталь, которую он не успел как следует обмозговать, прежде чем предлагать писателю ввязаться в такую крупную авантюру.

– Слышал, вас наконец избавили от утомительного обязательства читать нашу писанину, – сказал Рыцарь.

Цензор улыбнулся:

– У меня с чтением кое-что большее, чем рабочие отношения.

У писателя загорелись глаза:

– Это хорошо.

Он откашлялся и продолжил:

– Ну, так о чем же вы хотели поговорить?

Цензор помедлил пару секунд и осторожно произнес:

– Это довольно важный вопрос. В случае неудачи мне может грозить уголовное преследование, а то и что-нибудь посерьезнее.

Писатель пристально вгляделся в его лицо и произнес, указывая на человека в деловой одежде:

– Это мой друг и партнер. Не чужой человек. Мы с ним уже более двадцати лет держим фирму, которая занимается закупками иностранных товаров и их сбытом на внутреннем рынке. Можете говорить все как есть. Ничего не бойтесь.

«Хотелось бы верить, что мнение этого незнакомца о моей скромной персоне – единственное, чем я сейчас рискую…» – подумал Цензор. Немного помедлив, он заговорил:

– Я унаследовал от отца небольшую типографию, площадью примерно двести квадратов. Она расположена в промзоне на севере города. Раньше, до того как…

Он сделал небольшую паузу, чтобы подобрать слово для описания текущей ситуации в стране.

– …в общем, до кризиса наши дела шли довольно неплохо.

– Кризис! – насмешливо произнес Рыцарь. – То, что вы называете кризисом, я называю катастрофой, которая очень скоро поставит в ваших делах жирную точку. По всей стране теперь невозможно найти ни одной типографии, которая работала бы с художественной литературой. Даже газеты, и те выходят в каких-то смешных тиражах! Выпускали бы какую-нибудь, но побольше – и дело с концом, все равно они все как под копирку штампуют одно и то же.

Переглянувшись с человеком в деловом костюме, Рыцарь недовольно покачал головой.

– В нашем распоряжении есть техника, которая позволяет тратить на производство малых партий столько же, сколько обычно уходит на оптовые, – продолжал Цензор. – Мы можем печатать книги в любом количестве, хоть в единственном экземпляре, если потребуется. Цены получаются вполне необременительные для клиентов, но и мы при этом не работаем себе в убыток. В этом наше серьезное преимущество перед конкурентами.

Помощник принес чай, кофе и стаканы с водой, после чего удалился.

– Около двух лет назад, точнее сказать – непосредственно перед тем, как начались протесты, я обратил внимание на одного из наших клиентов. У него была очень странная манера заказывать печать одной книги в двух экземплярах, а через некоторое время возвращаться и допечатывать ту же самую книгу уже существенно более крупным тиражом. Издательство, в котором он работал, называлось «Истоки». Вам оно, вероятно, знакомо. «Истоки», у них на логотипе такая сюрреалистичная картинка – дорога, выходящая как бы из ниоткуда и убегающая вдаль.

Рыцарь слегка наклонил голову набок:

– Я не особенно слежу за новыми издательствами.

– Их книги наравне со всеми остальными регулярно поступали к нам в Управление, – продолжал Цензор. – И вот как-то раз одна из таких книг попала мне в руки. Я тогда почувствовал, что на мне, как на владельце типографии, лежит своего рода ответственность за нашу продукцию. В общем, я дал волю любопытству и взял книгу домой, чтобы дочитать. Но закончить я не успел, а на следующий день ее уже надо было вернуть в Управление. Тогда я пошел в типографию и напечатал себе новый экземпляр. И каково же было мое удивление, когда я понял, что читаю две совершенно разные книги!

Рыцарь едва заметно улыбнулся:

– Хотите сказать, что они посылают в Управление фальшивку, а сами потом печатают подлинник?

Цензор удивился точности определений, которые Рыцарь выбрал для описания двух версий одной книги. Не «исправленный вариант» или «переработанная версия», а коротко и ясно – фальшивка.

– Именно так.

Коллега Рыцаря постукивал кончиками пальцев по столу. Писатель снова откашлялся и задумчиво опустил взгляд. Наконец он поднял голову, и Цензор увидел, как в его глазах пробежала искра.

– Вы готовы предоставить нам такую услугу? – спросил Рыцарь.

– Да, – без колебаний ответил Цензор. – Скажу прямо: если мы не попытаемся сделать хоть что-нибудь, культурную идентичность нашей страны ждет неминуемая катастрофа. Писатели перестанут писать, типографии перестанут печатать. Я хочу помочь и тем, и другим.

– Понимаю. Если есть где печататься, найдется и кому писать, – ответил Рыцарь.

Цензор глотнул кофе, внимательно наблюдая за поведением собеседников.

– Мне жаль, что у меня не вышло тогда добиться лицензии на печать вашего романа, – продолжил Цензор. – Я подвел вас и очень сожалею об этом.

Писатель понимающе кивнул и легонько хлопнул ладонью по столу.

– Вот что я думаю, – взгляд его вдруг стал суровым. – Я считаю, что в сложившейся ситуации, когда мы на пороге открытого конфликта с властями, поверить кому-либо на слово – значит поставить себя под угрозу.

Цензор понимал, кого Рыцарь имел в виду, говоря «мы».

– Но вы кажетесь мне честным человеком, – продолжал писатель. – И если я в вас не ошибся, благодаря вам страна действительно сможет преодолеть этот, как вы его называете, кризис.

В тот вечер Цензор вернулся домой поздно. Мать ждала его в гостиной. Обняв и поцеловав ее, он прилег рядом, охмелевший от победы. Мать положила его голову себе на колени и принялась гладить, перебирая волосы. Она чувствовала, что, несмотря на усталость в глазах, сын был очень воодушевлен, и решила, что не стоит набрасываться на него с вопросами. Цензор не заметил, как провалился в сон.

Ему снилось, что у него над головой раздается чей-то хриплый голос:

– О мой верный последователь! О предостерегающий увещеватель, указывающий на грехи и провинности! Неотступный наблюдатель, гонитель, изобличитель, хранящий нравы и традиции! О предостерегающий увещеватель, о мой верный последователь…

С каждым разом эти слова повторялись все громче, так что его голова начала трещать от бесконечного гула. Цензор никак не мог разглядеть, кто зовет его, но, обратив внимание на прическу, он понял: это был отец.

На следующее утро, встав с постели, он почувствовал страшную тяжесть в груди и с удивлением обнаружил, что уснул прямо в одежде. Включив телевизор, он ужаснулся:

– Авантюристка за решеткой!

От этой новости у Цензора моментально свело живот, к горлу подступила тошнота. Он не мог поверить: неужели правительство могло дойти до такого?

Телеканалы наперебой гудели:

«В одной из своих многочисленных антиправительственных статей известная писательница позволила себе высказывания, которые можно трактовать как прямую угрозу властям».

«Следственные действия начались после того, как писательница заявила, что она станет первой, кто возглавит революцию и вернет гражданам их законное право на свободу слова».

«Писательнице вменяют статью об оскорблении власти и нарушении общественных норм».

«Каждый должен отвечать за свои слова».

«Предъявлены обвинения в антиправительственной деятельности».

В тот день Цензор так и не смог пойти на работу. Его рвало с самого утра.

Иностранные информагентства на сей раз не торопились освещать события: по всей видимости, никаких внушающих доверие источников информации у них попросту не было. И наоборот, государственные СМИ кричали об аресте Авантюристки по всем каналам, на каждой радиостанции, в каждой газете. Везде эту новость сопровождала одна и та же фотография, предоставленная Министерством общественной безопасности. На ней писательница, с искаженным гримасой лицом, сидела в измятой одежде возле комнаты для допросов. Судя по всему, задержание произошло ночью.

До полудня Цензора стошнило трижды.

На снимок невозможно было смотреть без эмоций, будь то сожаление или злорадство. Сидя в неудобной позе, сгорбившись и скрестив руки, Авантюристка смотрела куда-то в сторону, будто пряча лицо от камеры. По этой фотографии невозможно было понять решительно ничего – хорошо ли с ней обращаются или плохо, сотрудничает ли она со следствием или отказалась. Над головой у нее висела табличка «Следствие». «Писательница под следствием, – подумал Цензор. – Какая нелепая игра слов…»

К вечеру Цензор понял, что больше не может сопротивляться. Его желудок опорожнил абсолютно все свои соки. Глаза и губы пересохли. Тело раздирало от ложных приступов рвоты.

В новостях передали, что срок предварительного заключения Авантюристки продлится более десяти дней.

У Цензора больше не осталось сил.

Его забрали на скорой.