Поклявшись хранить в тайне то, что выдал Ганеш Рангнекар, Верна Эмбой и Элдон Клокер остаются в Онтарио, чтобы зачистить склад.

По просьбе Чарли Уэзервакса генеральный прокурор штата — будучи техно-аркадийцем — приказывает Патрулю шоссейных дорог Калифорнии выделить сопровождение для Чарли и Мустафы: пятьдесят шесть офицеров и сорок восемь машин. Всё это собирают с такой стремительностью, что операция выглядит вовсе не как государственная, а так, будто теперь штатом управляет Apple или Amazon.

Сирены воют, мигалки полыхают: две патрульные машины идут впереди «Мерседеса» G550 Squared — Мустафа за рулём, — на запад по трассе штата 60, на юг по межштатной автомагистрали I-605 и затем на запад по межштатной автомагистрали I-105. Другие экипажи Патруля шоссейных дорог Калифорнии временно перекрывают въезды на магистрали по маршруту, чтобы снизить помехи движению, и расчищают перекрёстки в окрестностях Международного аэропорта Лос-Анджелеса. Путь в пятьдесят две мили они проходят за двадцать пять минут. И Чарли, и Мустафа в восторге — от редкого опыта скорости на склеротических фривеях Южной Калифорнии, а также от ощущения собственной важности, почти оргазмического.

В LAX их ждёт «Гольфстрим V», принадлежащий Министерству внутренней безопасности. Самолёт заправлен, экипаж на месте и готовился к другой миссии, но теперь джет переподчиняют Чарли; его готовят к перелёту — доставить Чарли и Мустафу на четыреста миль в Финикс, где группа из четырёх аркадийских оперативников с множеством удостоверений правоохранительных органов и национальной безопасности готова помогать.

Для трёх пассажиров, которых теперь «выселили», стюард предусмотрел ланч на выбор: либо бранзино с пюре из апельсина и свёклы, лимонным маслом и засахаренными кешью, либо гамбургер с беконным джемом и айоли из чёрного чеснока на булочке-бриошь. Чарли выбирает бургер, Мустафа предпочитает рыбу, и стюард предлагает по два подходящих белых вина и по два уместных красных под их выбор.

Полицейский эскорт и самолёт — свидетельства репутации Чарли как эффективного, беспощадного агента перемен, но также и его необыкновенного дара убеждения. Он никому не сказал, что знает, где находится Джейн Хоук. Он заявил лишь, что у него есть срочная зацепка по Викраму Рангнекару, которой он должен заняться лично: это расследование нельзя делегировать. Руткиты и бэкдоры, которые Викрам встроил в широкий спектр ведомств, в основном остаются нераскрытыми, и после Джейн Хоук он — главная угроза революции.

Чарли держит это ближе к жилету ещё и потому, что не способен терпеть, если кто-то другой получит лавры за поимку неуловимой миссис Хоук. Тот, кто её возьмёт, поднимется в высшие эшелоны техно-Аркадии и в конце концов будет обладать властью почти богоподобной.

Но есть и ещё одно обстоятельство: он облажался и должен взять эту добычу сам, чтобы скрыть промах, который может обернуться серьёзными дисциплинарными мерами со стороны начальства.

То, что Чарли Уэзервакс сделал с Ганешем Рангнекаром, не тянет на случайный акт жестокости. В этом не было ничего хаотичного или небрежного. Он вёл «сеанс» проверенными временем методами и техниками Ленина, Гитлера, Сталина и других мастеров экстремального допроса. Более того, сделанное Чарли не подходит и под его собственное определение жестокого, потому что успешный акт случайной жестокости требует, чтобы получатель жил с травмой, чтобы она в некоторой степени сделала его психически и эмоционально недееспособным — до конца жизни. Здесь же этого не случилось: Ганеш умер.

От чего бы ни умер этот жирный задрот — от сердечного приступа, инсульта или по какой-то иной причине, — в этом утопическом движении у Чарли есть соперники, которые охотно заявят: его решение прибегнуть к экстремальному допросу было безрассудным и упустило лучший шанс арестовать Джейн Хоук. Если Центральный комитет решит, что он грубо профукал ситуацию, его не поставят к стене и не расстреляют. Однако есть вероятность, что ему сделают инъекцию, превратят в обращённого и затем будут использовать, как любую другую шестерёнку в механизме революции.

Он не станет рисковать такой участью.

Если бы он подождал четыре часа — до тех пор, пока не был бы установлен механизм контроля над Ганешем, — он получил бы всю нужную ему информацию. А так, на час раньше, он выяснил, что Викрам действительно вышел на контакт с Хоук, что теперь они вместе и что Викрам намерен через бэкдор добраться до любых сведений, которые оправдают её и обрушат её врагов. Он также выжал из Ганеша имя Энрике де Сото и то, что прямо этим утром Викрам и Хоук встречаются с де Сото в Каса-Гранде, штат Аризона, чтобы получить чернорыночное транспортное средство, с которого сняли GPS и которое каким-то образом модифицировали.

Вся эта разведка чрезвычайно ценна, но есть ключевые детали, которые он не успел вытащить из объекта до того, как жирдяй умер. Чарли не знает, кто такой этот де Сото и какую именно машину он им доставляет. Он не получил список всех ведомств, куда Викрам, работая в ФБР, заложил бэкдоры, которые до сих пор не раскрыты, поэтому Чарли не может уразуметь, как этот сукин сын рассчитывает добыть достаточно данных, чтобы взорвать аркадийское движение. И самый большой вопрос остаётся без ответа: учитывая, как техно-аркадийцы в правительстве и частной индустрии всё увереннее контролируют контент большинства СМИ и «чистят» Интернет от неудобных истин, как Викрам и Хоук воображают, что донесут всю историю до сколько-нибудь значимого процента населения?

Во время обеда на большой высоте, пока Чарли мрачно обдумывает всё это, Мустафа аль-Ямани работает на ноутбуке, надеясь установить личность Энрике де Сото. Похоже, этот человек ведёт нелегальную деятельность, но Мустафа не находит сведений ни об одном аресте. Он находит нескольких Энрике де Сото. В Аризоне же есть только Ричард де Сото — владелец антикварной лавки в Ногалесе.

— Этот жирный мелкий ублюдок должен был сломаться за полчаса, — сокрушается Чарли. — Максимум за час.

— Его поведение ничем не оправдать, — соглашается Мустафа. — Кто мог знать, что у него больное сердце или что там ещё не так было с этим фибом?

— Если он знал, то должен был иметь хотя бы приличие предупредить вас о своём состоянии, — говорит Мустафа.

После паузы, в течение которой Чарли доедает бургер, он спрашивает:

— Мустафа, как бы ты сказал, чему самому ценному ты научился у матери и отца?

— Я сирота по собственному выбору, Чарльз. Я давно от них отрёкся и прилежно трудился, чтобы забыть, что они вообще существовали. Пожалуйста, не просите меня вспоминать их.

— Самый ценный урок, которому меня научили родители, — говорит Чарли, — это что обман и двуличие окупаются. Они разбогатели, были счастливы и рано вышли на пенсию, притворяясь тем, чем не являлись, и «взламывая систему» во имя разных праведных дел.

Мустафа поднимает взгляд от последнего кусочка бранзино, на котором держится последняя засахаренная кешью.

— И почему-то вы держите это против них?

— Нет, нет. Вовсе нет. Меня бесит то, что все эти годы они отказывали мне в вещах, которые сделали бы моё детство и отрочество приятнее, всегда ссылаясь на финансовые трудности, — хотя на самом деле они прятали огромные суммы, снимали сливки с федеральных грантов, выделенных на те операции, которые они вели. И я уверен: к моменту их смерти они проедят каждую крошку своей заначки, не оставив наследства.

Мустафа закончил есть, пока Чарли жаловался.

— Вас огорчает их эгоизм — и справедливо. Ваша обида вполне понятна.

— Я в это верю, — говорит Чарли.

В милях внизу Мохаве лежала бледная и иссохшая, неприветливая, как сердца родителей, которые не хотят жертвовать ради своих детей.

— Во время допроса, — сообщает Чарли, — этот жирный мелкий выродок повторял, что не может предать кузена.

— Почему нет?

— Он говорил: «Семья священна». Говорил снова и снова, как мантру, чтобы отгонять боль.

— Как странно. Воистину безумно.

— Я тоже так решил. Впрочем, в конце концов он сломался.

Мустафа говорит:

— Можно я спрошу вас кое-что не по теме?

— Что именно?

— Мужской аромат — Code от Armani или Red от Perry Ellis?

— Ни тот, ни другой.

— Я так и подозревал.

— Bleu de Chanel. Но только лёгкий намёк.