Часы на кухонных духовках и на микроволновке были цифровые, но Бобби Дикон всё равно слышал, как они тикают. Он слышал, как зловеще вращается планета, протаскивая ещё один час. Он слышал, как Вселенная расширяется во все стороны — четырнадцать миллиардов лет и всё ещё в счёте, — так же отчётливо, как слышал, как сердце откачивает минуты его жизни.

Двадцать миллионов долларов так напугали Бобби, что больше он их не хотел. Он стоил пять миллионов, и ему понадобилось десять лет, чтобы украсть столько — сто тысяч тут, пятьдесят тысяч там, двести тысяч. Сорвать разом пятнадцать миллионов за один день — это уж точно был перебор.

Как преданный агент справедливости, он слишком хорошо знал, сколько вокруг на каждом углу прячется несправедливых сукиных сынов; этот мир кишел паразитами. Он воровал во имя народа — хотя народ этого не ценил и хотя народ зачастую и не стоил того, чтобы иметь такого защитника, как он. Стоило тебе хоть раз встать за народ и сказать правду сильным мира сего, прикарманив их добро, — и ты рисковал положить шею на плаху. Бобби был героем. Он не позволял себе усомниться, что он герой; но ещё не рождался герой, который бы не умер.

Он набрал быстрым набором номер Кармайна Вестильи, и скупщик взял трубку на первом же гудке.

— Ты знаешь, кто это? — спросил Бобби.

— Нет, — раздражённо сказал Кармайн. — Кто, мать твою, это королева Англии звонит поболтать про чай?

— Я не хочу, — сказал Бобби.

— Не хочешь чего?

— Я не хочу быть двадцатимиллионнодолларовым человеком.

— Ты чего, нюхнул кило? Так обкоксился, что забыл, для чего деньги?

— Я, конечно, благодарен и всё такое, но это слишком много для меня.

— Погоди, погоди, погоди, — сказал Кармайн. — Не оставляй меня тут подставленным перед этими людьми, которые для нас так здорово постарались.

— Вот в этом и проблема. Я боюсь этих людей.

— Да ты с ними даже не встречался. Эти ублюдки — соль земли. Дай минуту, я вправлю тебе мозги.

— Извини, — сказал Бобби и оборвал звонок.