В восемьдесят один Берни Ригговиц уже не мог рассчитывать на восемь часов кряду непрерывного сна. Обычно ему приходилось дважды за ночь вставать в туалет по малой нужде — следствие простаты размером с дыню-канталупу.

Иногда его будил кислотный рефлюкс — потому что он забыл принять Pepcid AC перед ужином. В таких случаях он разжёвывал две антацидные таблетки из большой экономичной банки, которую держал на тумбочке у кровати, и сидел в кресле, пока лекарство не подействует.

Порой он засыпал прямо в кресле и видел сны. В последнее время ему снились сырные креплах и его покойная жена Мириам. Часто Мириам лепила креплах, а иногда они ели их вместе, или кормили ими внуков — которые в реальности давно уже были взрослыми, но во сне оставались маленькими детьми. Он не понимал, почему ему снится столько же креплах, сколько и Мириам, которую он любил бесконечно сильнее, чем сыр. Может, потому, что в его возрасте время, отведённое креплах, истекало; он сильно сомневался, что после смерти креплах подают.

И вот он снова заснул в кресле, в луже света от торшера.

Но прежде он никогда не просыпался оттого, что из пульсирующей боли в плече торчал тонкий металлический дротик. И никогда ещё у него не кружилась голова так странно, и никогда он не бывал связан клейкой лентой за щиколотки и запястья, с руками, примотанными к подлокотникам, и с петлёй за петлёй клейкой ленты, обмотанной вокруг груди и спинки кресла — словно какой-то чокнутый паук, прядущий не паутину, а ленту, закрепил его здесь, чтобы потом съесть.

Ему ещё и заткнули рот, залепив губы новой порцией ленты. Когда он пытался позвать на помощь, получалось как у котёнка, застрявшего где-то очень-очень глубоко в сливной трубе.

Если с бойчиком, Трэвисом, которого он должен был укрывать, защищать, что-то случилось… Что ж, лучше бы ему прострелили голову во сне, чем вот так. В комнате было тепло, но от одной мысли, что Трэвиса могли забрать, Берни пробирало до костей.

Он без толку дёргался в путах, а потом дверь приоткрылась — и в комнату вошёл Корнелл Джасперсон. Огромный мужчина был босиком, в пижаме и халате, и казалось, будто правая рука у него застряла в бронзовой вазе.

Корнелл тихо закрыл дверь и подошёл к креслу. Он посмотрел на Берни сверху вниз, со своей великанской высоты, и поднял палец к губам.

— Тс-с-с-с-с.

Берни кивнул, показывая, что понял: нужно молчать.

Будто снимая перчатку, Корнелл стянул бронзовую вазу с руки и поставил её на стол рядом с креслом. Он наклонился и изучил полоску клейкой ленты, которой был заклеен рот Берни. Большим и указательным пальцами он потянулся к уголку ленты — но тут же содрогнулся, словно от отвращения, и отдёрнул руку.

Из кармана халата он достал пинцет. Снова приблизил лицо к Берни и, с брезгливым выражением, пинцетом ухватил край ленты. Медленно отлеплял, пока не отделил достаточную длину, чтобы дальше тянуть пальцами — не рискуя коснуться лица Берни. Он сорвал ленту, сложил её и положил на стол.

Пока Берни языком выталкивал изо рта промокшую тряпку, Корнелл самым тихим шёпотом сказал:

— Трэвиса нет в его комнате. Но он, наверное, в порядке. В порядке. Он должен быть в порядке. Они, кажется, на кухне. Я видел свет, слышал какие-то звуки.

Тряпка упала Берни на колени.

— Кто — они?

— Может, он. А может, она, — прошептал Корнелл. — Я употребляю местоимение они лишь предположительно.

Из кармана халата он вынул маленькие ножницы и пощёлкал лезвиями.

— Э-э… э-э… э-э… — сказал он и, похоже, смутился.

— В чём дело? — прошипел Берни.

— Я ими подстригаю волосы в носу, — прошептал гигант. — Тебя не стошнит, если я ими тебя освобожу?

— Можно подумать, ты меня разыгрываешь.

Корнелл моргнул, не понимая.

Берни глянул на дверь, ожидая, что её распахнут в любую секунду.

— Начинай уже, пока я не плотцнусь.

Высунув язык и зажав его между зубами от усердия, Корнелл принялся срезать клейкую ленту.