Метель, кажется, слабела; а может, просто тоскливый серый утренний свет, просеянный сквозь тяжёлые, набухшие облака, вернул миру объём — и разум Тома Бакла, одуревший от долгого испытания, очнулся и понял простую истину: жизнь — это не только снег.

В пятидесяти ярдах от межштатной автомагистрали I-70, проваливаясь в снег по колено, он остановился и посмотрел на север. Видимость оставалась скверной, но он различал не только огни «Сно-Кэта», но и смутный силуэт машины, что, рыча гусеницами, удалялась от него, преследуя брошенный снегоход. Потом вездеход развернулся. С полумили его фары и установленные на крыше прожекторы казались нацеленными на Тома, точно выставленные рядами глаза какого-то чудовищного мутировавшего насекомого.

С такого расстояния, в такую погоду, он был для них крошечной фигуркой — если они вообще могли его видеть, что, скорее всего, было не так, учитывая, что штормовой костюм на нём почти весь белый, лишь с синими элементами. И всё же, когда «Сно-Кэт» снова двинулся, он пошёл прямо на него.

Если снегоход излучал сигнал, по которому его можно было отслеживать, то почему не самого Тома? Не мог ли в костюм, который ему выдали, быть вшит передатчик на батарейке?

Может, они подобрались к снегоходу достаточно близко, чтобы увидеть: в нём никого нет. А может, начали недоумевать, почему он мчится прочь от автомагистрали, которая давала ему лучшую — единственную — надежду. Как бы то ни было, они, должно быть, поняли: надо отслеживать его, а не машину.

Он отвернулся от них и отчаянно рванулся вперед, к межштатной автомагистрали I-70. Здесь дорога поднималась над равниной всего на фут-два, ограждений не было. Полосы в западном направлении были ближе, движение шло куда медленнее обычного, от силы миль тридцать в час; на колёсах — цепи, фары горят даже днём.

Как в детстве, когда «то, что под кроватью», не трогало тебя, пока ты не приподнимешь свисающее одеяло и не встретишься с ним глазами, он больше не решался оглянуться на север.

Он добрался до обочины и откинул капюшон, стянул лыжную маску. Если в штормовом костюме и спрятали какой-то маяк, то, вероятнее всего, в куртке. Он расстегнул молнию, выскользнул из куртки и нащупал подозрительную штуку — маленькую, но твёрдую, — вшитую в подкладку карманчика на воротнике, куда убирался капюшон, когда он не нужен. Том свернул куртку в ком, перехватил рукавами, затянул потуже и швырнул в открытый кузов дощатого грузовичка, который проползал мимо на милях двадцати в час.

Стоя во фланелевой рубашке и штанах штормового костюма, он начал неистово дрожать, несмотря на тёплое бельё. Он махал приближающимся машинам, размахивая руками над головой, — нарочито театрально, стараясь показать отчаяние и срочность. Как режиссёр малых фильмов с камерными историями, он часто советовал актёрам сдерживать жесты, смягчать голоса, полагаться на тонкие выражения лица. Теперь же он дико размахивал и орал, чувствуя, как лицо корёжится, будто он — последний выживший в слэшере, где бензопилой положили больше десятка.

Хотя это была не та погода, в которую злой попутчик стал бы приманивать беспечного водителя на верную смерть, несколько машин проскочили мимо, не сбавляя ход; цепи гремели, водители и пассажиры либо делали вид, что не замечают его, либо смотрели из тёплого нутра своих автомобилей с равнодушием, любопытством или самодовольным развлечением — но ни разу с явной жалостью. Том уже был готов сорваться — шагнуть прямо с обочины на полосы западного направления, опасно близко к тому, чтобы невольно глянуть на север, и тем самым гарантировать: «Сно-Кэт» врежется в него, подомнёт под стальные траки и перемелет ноги в фарш — в той «колбасной оболочке», которой были его штормовые штаны.

И тут чёрный пикап Ford с двухрядной кабиной замедлил ход, поравнявшись с ним, взял к обочине и остановился. Том подбежал к передней пассажирской двери, распахнул её и заглянул к водителю — единственному в машине. Мужик как глыба. Лет под пятьдесят. Широкое лицо, задубевшее, как кожа, и изборождённое солнцем складками. Усы моржа. Сапфирово-синие глаза. Джинсы, клетчатая фланель, ковбойская шляпа. Черты настолько выразительные, а присутствие настолько мощное, что он казался знакомым, знаменитым — вроде звезды кантри, — но при этом выглядел чуть опасным, будто часто пускал в ход кулаки по более серьёзным причинам, чем хвататься за клюшку для гольфа. Заговорил он низким басом, пропитанным виски, — голосом, напоминающим Трейса Эдкинса:

— Подвезти надо, сынок, или ты просто раздаёшь листовки про Иисуса?

Пересилив осторожность, Том сказал:

— Да, подвезти. Спасибо.

Он забрался в кабину и захлопнул дверь.

— Я замерзаю. Это… это так здорово. Спасибо.

Вклиниваясь в поток и разгоняясь настолько, насколько позволяли условия, водитель спросил:

— А с твоей машиной что?

— Съехала с дороги.

— Я что-то машины не видел.

— Это было дальше, может, в миле от того места, где вы меня подобрали. Я думал дойти до съезда, найти помощь.

— Милю прошёл — и никто, мать их, не подхватил, кроме меня?

— Может, я их напугал. Не знаю.

— Да ты и правда жутковатый, как бутерброд с сыром. Проблема в том, что живём мы сейчас без особой доброты.

— Печально, но верно.

— Зовут меня Портер Крокетт.

— Нэт. Натаниэль Уэст, — соврал Том, потому что времена без доброты оказались ещё и временами без доверия.

Подкручивая печку, Портер сказал:

— Тебя трясёт, как пятидесятника, который до краёв набит святым духом.

— Я ещё никогда так не мёрз.

— А куртка к этим лыжным штанам полагалась?

— На мне её не было, когда я слетел с дороги. Машина перевернулась. Я вылез — меня трясло, я был ошарашен… и ушёл без куртки.

— Там, впереди, через пару съездов, есть заправка, Нэт. Могу высадить тебя там.

— Толку не будет. Машину сильно помяло. Да и вообще, она прокатная. Я позвоню в компанию, скажу, где её искать. Если вы едете дальше, до Денвера, это было бы отлично.

— Ну, я только до второго съезда. Домой. В Канзас ездил — дочку повидать и проверить, как там её новый муженёк: по-людски ли он с ней обращается.

Том совершил роковую ошибку — посмотрел в боковое зеркало со стороны пассажира. И, разумеется, пугало выпрыгнуло из-под кровати, образно говоря: большой «Сно-Кэт», ярдов в ста позади, в сумраке, но узнаваемый по трём прожекторам над кабиной — они торчали выше крыш машин между ними.

Хотя казалось маловероятным, что преследователи успели разглядеть, какая машина его подобрала, Том спросил:

— Мы не можем ехать быстрее?

Портер улыбнулся и покачал головой.

— Молодые вы все — вечно торопитесь куда-то. Надо бы вам понять: «в никуда» — место не такое уж стоящее, чтобы умирать по дороге. Снегоочиститель тут проходил — может, час назад, может, два. Вон, местами перемёты, снег в лёд спрессовался. И то чудо, что движение вообще ползёт.

Опять боковое зеркало. Там, в завихряющемся тумане снежной пыли, «Сно-Кэт» вынырнул из крайнего правого ряда, чтобы обогнать другую машину. На стальных траках он развивал скорость получше, чем Портер.

— В Денвере семья есть, Нэт?

С усилием оторвав взгляд от зеркала и посмотрев на Портера Крокетта — который, по-настоящему ответственно, его взглядом, не моргая, держал коварную дорогу впереди, — Том увидел хорошего человека, заботливого отца. Он больше не чувствовал, что Крокетт может быть опасен. С белыми «моржовыми» усами и лицом, выкованным опытом, он напоминал то замечательного характерного актёра Уилфорда Бримли, то позднего великого романиста Джима Харрисона. Что я делаю, что я наделал? Том знал ответ. Он знал точно, что натворил: в своём ужасе, в отчаянной потребности сбежать он подверг опасности невинного человека — отца, возможно, уже и деда, возможно, вдовца, и уж точно — доброго самаритянина. Он поставил жизнь Портера Крокетта под удар — и сделал это ложью.

— Семья в Денвере? — повторил Том. — Нет. Никого в Денвере. Я из Калифорнии. Отец у меня — портной в химчистке. Мама — швея в универмаге. Я должен был жениться на чудесной девушке, Дженнифер, Дженни, правда чудесной женщине, но она не из «наших», она в недвижимости: продаёт, а вообще собиралась однажды и строить дома — не только продавать. А я думал, мне надо быть с кем-то «из наших». Я режиссёр, или был. И зовут меня не Натаниэль Уэст — это он написал «День саранчи». Меня зовут Том Бакл, и я по уши в дерьме. Я больше не могу вам врать — это неправильно, пользоваться вами и не сказать, какова ставка. Эти психи за мной охотятся, фанатики. Они убивают людей — много людей. Они уже сейчас у нас на хвосте, в этом чёртовом «Сно-Кэте». Знают они, где я, или нет — не скажу, я не знаю, но они за нами. Они даже превращают людей в зомби и заставляют их убивать себя с помощью мозговых имплантов, наномашинных мозговых имплантов. Это как с мужем Джейн Хоук — вся эта история с Джейн Хоук, только не так, как нам велели о ней думать… — Он задохнулся.

Наконец Портер Крокетт посмотрел на Тома — но всего на пару секунд, на один такт, когда их взгляды встретились. Он снова перевёл внимание на шоссе, за мелькающими дворниками лобового стекла, потом бросил взгляд в зеркало заднего вида и в боковое зеркало водителя — на «Сно-Кэт», неуклонно нагоняющий их, — и лишь затем снова сосредоточился на дороге. Он некоторое время молчал, будто прикидывал, насколько психически устойчив его пассажир, решая, то ли высадить его немедленно, то ли рискнуть и довезти хотя бы до следующего съезда.

Потом он сказал:

— Никогда раньше не видел «Сно-Кэт» на межштатной. И никогда не встречал человека, который бы так соврал, да ещё и без того, чтобы его сперва ткнули носом во враньё, — а ты взял да сам, с бухты-барахты, вывалил правду, как ни безумно это звучит. Я всегда думал, что вся эта история с Джейн Хоук — больше хренотень, чем Евангелие, но никогда не думал, что подберу автостопщика-режиссёра, который наговорит такого. Похоже, день сегодня — для первых разов, и он ещё не закончился.

Движение замедлилось, и Портер сбросил скорость пикапа.

— И что теперь?

Том перевёл взгляд из бокового зеркала на дорогу впереди и увидел второй «Сно-Кэт», идущий на восток по полосам западного направления, — все огни горят. Ярдах в семидесяти впереди он протаранил медленно ползущую машину в крайнем правом ряду, столкнул её с асфальта — и каждый водитель, приближаясь к месту удара, затормозил. Некоторые ударили по тормозам слишком резко, слишком сильно — и даже цепи не спасли: машины пошли юзом. В одно мгновение полдюжины легковушек и внедорожников остановились как попало, под разными углами, поперёк полос западного направления.

Машиной, которую вытолкнули с межштатной автомагистрали I-70, оказался тот самый дощатый грузовичок с открытым кузовом, куда Том прежде швырнул свою куртку от штормового костюма.