Джейн Хоук выскочила из кладовки. Молочный дневной свет пролился в просторный торговый зал и в коридоре сгущался в серость. По обе стороны коридора стояли распахнутые двери: сумрачная ванная и тёмные пустые кабинеты.

В передней части магазина два витринных окна из матового стекла несли слова «КЛАССИЧЕСКАЯ ПОРТРЕТНАЯ ФОТОГРАФИЯ», выведенные рукописным шрифтом и читающиеся для Джейн наоборот. Между окнами была дверь с матовой вставкой, и, когда она приблизилась к ней, за стеклом возникла мужская фигура — как преследователь, выходящий из тумана в тревожном сне.

Должно быть, он один из них. Чтобы вырваться на улицу и уйти, ей придётся его уложить, но даже если он смертельно опасен, она не может рискнуть, открыв стрельбу там, где на тротуаре наверняка будут прохожие.

Высокий мужчина в плаще мог уже входить в здание со стороны проулка, через заднюю дверь.

Внимание Джейн метнулось к внутренней двери справа: четыре панели из цельного дерева, без стекла. Если там всего лишь кладовка, значит, её загнали в угол.

Однако за дверью оказалась лестница, уходящая вверх в мрак. В почти ослепляющей темноте она держалась за перила, страхуясь от падения, пока не вышла на площадку. Ещё один пролёт вёл на вторую площадку, где из распахнутой двери сочился бледный свет.

Возможно, фотограф, который когда-то держал бизнес на первом этаже, жил над своей студией.

Если учесть, что те, кто сжимал кольцо, словно бы загнали её именно в это здание, кто-то из них мог ждать её в квартире на втором этаже.

Сердце у неё работало тяжело, но не срывалось вскачь: её держал в хватке ужас, а не панический страх. Если это аркадийцы — а кто же ещё? — они не собирались убивать её здесь. Они загонят её, ударят тазером, усыпят хлороформом и перевезут на надёжно охраняемый объект, где она сможет кричать до хрипоты, не будучи услышанной никем, кто сочувствовал бы её беде.

В конце концов ей вколют нейронное кружево, которое оплетёт её мозг и поработит её. Потом из неё вытянут имена всех, кто помогал ей в этой крестовой борьбе, и потребуют сообщить, где находится её пятилетний сын Трэвис. Когда она станет их послушной марионеткой, они в конечном счёте прикажут ей убить себя.

Но не только себя. Она знала этих элитарных уродов. Знала ледяную холодность их умов, черноту их сердец, чистое презрение, с каким они смотрели на тех, кто не разделял их мизантропического взгляда на человечество и не одобрял их нарциссизма. Им будет сладка жестокая месть за неприятности, которые она им доставила, — за их товарищей, которые пытались убить её, а вместо этого погибли сами. Они прикажут ей пытать собственного ребёнка и зарезать его; лишь когда он будет зверски изуродован и мёртв, они скажут ей убить себя. В рабстве наносети, с её нитями, оплетающими мозг, она не сможет противиться даже самым чудовищным их приказам.

По сравнению с этим уколом быстрая смерть была бы милостью.

Она поставила свою сумку рядом с распахнутой дверью. Вытащила «Хеклер-энд-Кох Compact .45» из кобуры под спортивным пиджаком. Ей не нравилось «чистить» дверные проёмы в таких ситуациях, но времени колебаться не было.

Держа пистолет двумя руками, входя низко и быстро, ведя вперёд голову и ствол, она пересекла порог, шагнула вправо, прижалась спиной к стене, глядя на мушку «Хеклера», и обвела комнату взглядом слева направо.

Три окна на улицу. Ни жалюзи, ни штор. Утренний свет, косо падающий под волнистыми тканевыми маркизами. Никакой мебели. Никаких ковров на деревянном полу. Ничто не двигалось, кроме нескольких комочков пыли, поднятых слабым сквозняком, который она впустила, входя.

Арка соединяла эту комнату с другими, в глубине здания, где царила темнота; справа была приоткрытая дверь.

Она задержала дыхание и услышала только тишину. И подготовка, и интуиция подсказывали: если бы в квартире вместе с ней был кто-то ещё, он бы уже сделал ход.

Тишину нарушил звук снизу — возможно, кто-то поднимался по лестнице.

Она вернулась ко входу в квартиру, чтобы забрать сумку. Среди прочего в ней было девяносто тысяч долларов — всё это и даже больше она взяла из тайников богатых аркадийцев, которые пытались и не сумели её убить. Она не могла позволить себе потерять эти деньги: она вела тихую войну, но войну всё же, а войны стоят денег.

Здание было старым, и лестница скрипела под тяжестью того, кто поднимался по ней.

Она закрыла дверь. Засов был цел. Она задвинула его.