Официальная столовая, рассчитанная на двадцать персон, недостаточно камерна для разговора, который Уэйнрайт Холлистер намерен вести с Томасом Баклом. Их обслуживают в комнате для завтраков, отделённой от громадной кухни буфетной.

Большая картина Фрэнсиса Бэкона — смазанные пятна, завитки, рваные линии — единственная живописная работа в этом двадцатифутовом квадратном помещении; полотно с тревожными смещениями и вывихами висит напротив упорядоченной панорамы природы — рощи вечнозелёных, волнистые луга, — видимой за окнами от пола до потолка.

Они сидят за столом из нержавеющей стали и литого стекла. Бакл обращён лицом к окнам, чтобы к тому времени, когда он узнает, что его будут загонять насмерть в этой холодной беспредельности, в него успело впечататься ощущение огромной и одинокой природы ранчо. Холлистер смотрит на молодого режиссёра, а за спиной у того — картина: искусство Фрэнсиса Бэкона отражает его взгляд на человеческое общество как на хаос и подтверждает его убеждение в необходимости наводить порядок грубой силой и крайним насилием.

Шеф-повар Андре занят на кухне. Прелестная Маи-Маи подаёт им, начиная с ледяного бокала пино гриджо и маленьких тарелок с пармезановыми чипсами Андре. От неё тянет вербеной — едва уловимо, как смутное воспоминание о запахе.

Том Бакл явно очарован красотой и грацией девушки. Однако почти комическая неловкость, с которой он пытается заговорить с ней, пока она выполняет свои обязанности, связана не столько с сексуальным влечением, сколько с тем, что он не в своей тарелке: сын портного и швеи, смущённый роскошью богатства вокруг и не уверенный, как держаться с прислугой в таком большом доме. Он болтает с Маи-Маи так, словно она официантка в ресторане.

Поскольку она прекрасно обучена, само воплощение идеальной прислуги, Маи-Маи вежлива, но без фамильярности; она всё время улыбается, но держится на должной дистанции.

Когда мужчины остаются одни, Холлистер поднимает бокал, предлагая тост.

— За наше великое приключение вместе.

Он с забавой замечает, как Бакл приподнимается на дюйм-другой со стула, собираясь встать и наклониться через стол, чтобы чокнуться с хозяином. Но тут же режиссёр понимает, что ширина стола сделает этот манёвр неловким, что нужно брать пример с Холлистера и оставаться сидеть. Он делает вид, будто всего лишь поудобнее устраивался на стуле, и говорит:

— За великое приключение.

После того как они пробуют превосходное вино, Уэйнрайт Холлистер говорит:

— Я готов вложить шестьсот миллионов в пакет фильмов, но не в партнёрство с традиционной студией, где, я уверен, бухгалтерия оставит мне отдачу куда ниже одного процента или вообще без всякой отдачи.

Он лжёт, но его неповторимая улыбка способна продать лёд эскимосам или отречение — папе римскому.

Хотя Бакл, конечно, понимает, что рядом человек, мыслящий по-крупному и стоящий двадцать миллиардов долларов, названная за ланчем цифра почти лишает его дара речи.

— Ну… это… вы могли бы… на такие деньги можно создать очень ценный каталог фильмов.

Холлистер кивает, соглашаясь.

— Именно. Если мы избегаем возмутительных бюджетов бессмысленных фейерверков спецэффектов, которые Голливуд штампует в наши дни. Я имею в виду, Том, захватывающие, напряжённые и содержательные фильмы — такие, какие снимаете вы, — с бюджетом от двадцати до шестидесяти миллионов за картину. Вечные истории, которые будут говорить с людьми так же мощно через пятьдесят лет, как и в момент первого выхода.

Холлистер снова поднимает бокал — без слов поддерживая свой первый тост. Бакл улавливает намёк, тоже поднимает бокал и пьёт вместе с хозяином; в глазах у него сияет мечта о кинематографической славе.

Наклоняясь вперёд в кресле и вызывая в себе приветливое тепло так же легко, как человек с хроническим бронхитом откашливает мокроту, Холлистер говорит:

— Можно, я расскажу вам историю, Том? Историю, которая, по-моему, могла бы стать замечательным фильмом?

— Конечно. Да. Я с удовольствием послушаю.

— И если она покажется вам затасканной или пресной, вы обязаны быть со мной честны. Честность между партнёрами необходима.

Слово партнёрами заметно приободряет Бакла.

— Полностью согласен, Уэйн. Но я хочу дослушать до конца, прежде чем комментировать. Мне нужно понять целостность замысла.

— Разумеется, вы знаете, кто такая Джейн Хоук.

— Да все знают, кто она, — недели напролёт в топе новостей.

— Обвинена в шпионаже, государственной измене, убийстве, — подытоживает Холлистер.

Бакл кивает.

— Теперь говорят, что она даже убила собственного мужа, героя-морпеха, и что он не самоубийство совершил.

Наклоняясь ещё чуть ближе и чуть набок повернув голову, Холлистер говорит сценическим шёпотом:

— А что, если это всё ложь?

Бакл выглядит озадаченным.

— Как это — всё ложь? Я имею в виду…

Подняв ладонь, чтобы остановить молодого человека, Холлистер говорит:

— Подождите целостности замысла.

Он откидывается в кресле, делая паузу, чтобы насладиться одним из пармезановых чипсов.

Бакл тоже пробует.

— Это восхитительно. Я никогда не ел ничего подобного. Идеально с этим вином.

— Андре, мой шеф-повар, — говорит Холлистер, — обращённый. Он помешан на еде. Он живёт только ради того, чтобы готовить.

Если выражение обращённый кажется Томасу Баклу странным, он ничем не выдаёт своего недоумения.

Отпив вина, Холлистер продолжает:

— По словам её друзей, Джейн стала одержима тем, чтобы доказать: её муж Ник не покончил с собой — его убили. И когда она взяла отпуск в ФБР, то посвятила себя расследованию смерти Ника. В то же время власти и пресса утверждают, что она всего лишь изображала невинность, чтобы отвести подозрения от своей роли в его смерти. Нам говорят, что она накачала его наркотиками, затащила в ванну и перерезала ему горло — вскрыв сонную артерию его морским ножом Ka-Bar так, что коронеру показалось, будто он сам лишил себя жизни. Но что, если это всё ложь?

Бакл заинтересован.

— «А что если» — это суть сторителлинга. Так что если?

Холлистер с наслаждением продолжает:

— Джейн говорила друзьям, что в ходе своих изысканий обнаружила рост самоубийств на пятнадцать процентов за последние несколько лет и что все эти случаи касались людей приятных, устойчивых, успешных в профессии, счастливых в отношениях, без истории депрессий — таких, как её муж.

— Несколько ночей назад, — говорит Том Бакл, — в той телепередаче Sunday Magazine целый час посвятили Хоук. Там были эксперты, которые сказали: уровень самоубийств не постоянен. Он растёт, падает. И что вся эта история про счастливых людей, которые убивают себя, — не так уж верна.

— Помните моё «а что если», Том. А что, если это ложь — и часть СМИ в этом участвует? А что, если Джейн Хоук на что-то вышла — и им нужно демонизировать её ложными обвинениями, заставить замолчать?

— То есть вы видите здесь историю заговора.

— Именно.

— Ну тогда это, конечно, заговор невиданных масштабов.

— Невиданных, — соглашается Холлистер. — Героических. Вовлекающих тысячи влиятельных людей в правительстве и частном секторе. Допустим, заговорщики называли себя… техно-аркадийцами.

— Аркадия. Древняя Греция. Место мира, невинности, процветания. По сути — Утопия.

Холлистер сияет и дважды хлопает в ладоши.

— Вы как раз тот молодой человек, который способен понять мою историю.

— Но почему «техно»?

— Вы знаете, что такое нанотехнологии, Том?

— Это совсем маленькие машины, из горстки атомов или, может, молекул. Говорят, это будущее — с безграничными медицинскими и промышленными применениями.

— Да вы на самой передовой, — объявляет Холлистер и нажимает кнопку вызова на ножке стола. — Когда я посмотрел ваши фильмы, я сказал: «Этот парень на передовой». Рад убедиться, что был прав.

В ответ на безмолвный вызов Маи-Маи возвращается — подлить вина и убрать пустые тарелки, на которых лежали пармезановые чипсы.

Томас Бакл улыбается ей и благодарит, но, кажется, он уже интуитивно понял, что в таких обстоятельствах правильно относиться к ней сдержанно, а не так, будто она работает в Olive Garden.

Шоу-бизнес ещё не огрубил его: хотя Маи-Маи завораживает и притягивает его, он смотрит на неё не с явной похотью, а с почти подростковой мечтательностью и тоской.

Когда мужчины снова остаются одни, Холлистер говорит:

— Допустим, эти заговорщики, эти техно-аркадийцы, разработали мозговой имплант на наномашинах — механизм управления, — который превращает в совершенных марионеток людей, в которых он установлен. И марионетки не знают, что с ними сделали, не знают, что они теперь… собственность.

Режиссёр моргает, моргает, и на него накатывает тихое возбуждение, не имеющее ничего общего с шестьюстами миллионами долларов: это возбуждение рождается из его страсти к кино.

— Значит… центральной темой истории станет вопрос свободы воли. Заговор, нацеленный на порабощение всего человечества, смерть свободы, своего рода технологически навязанное рабство.

Холлистер ухмыляется, как начинающий автор, в восторге оттого, что настоящий писатель нашёл достоинства в его сценарии.

— Нравится, что получается?

— Ещё как. Нравится всё больше с каждой минутой. Хотя идею подсказала Джейн Хоук, мы не можем сказать, что это её история, так что придётся изменить персонажа — может, сделать её агентом ЦРУ или кем-то вроде того, чуть постарше. Может, это вообще будет мужчина в главной роли. Но вот… почему кто-то согласится, чтобы ему хирургически установили такой мозговой имплант?

Снова наклоняясь вперёд и подчёркивая откровение подмигиванием, Холлистер говорит сценическим шёпотом:

— Никакой операции не требуется. Вы их накачиваете или иным образом подавляете, когда они одни, и имплант вводится инъекцией.