Будучи тем, кто заново изобретает мир, поднимает цивилизацию из грязного прошлого суеверий и разгула самообмана, заставляет человечество стать столь же эффективным, как превосходно спроектированная машина, Уэйнрайт Уорик Холлистер часто ощущает такую полноту собственного «я», что она намекает на судьбу ещё более великую, чем он до сих пор способен вообразить. Полноту ума — будто он знает всё, что требуется знать, и слишком мудр, чтобы его когда-нибудь свергли. Полноту тела — так, что он верит, что способен физически раздавить любого противника. В такие минуты, в остроте охоты, когда он чувствует, что сжимает кольцо вокруг беспомощной добычи, его мужественность яростно раздувается, пульсирует внизу живота. Ничто так не оживляет либидо, как убийство: ведь это предельный акт сопротивления жалкой выдумке о том, будто каждая жизнь обладает внутренней ценностью, — выдумке, которую каждый из господского класса и каждый честный раб прекрасно признаёт за ложь.

Он крадётся в ковре снега, приседает у южной опоры моста и колеблется лишь несколько секунд, смакуя миг. Затем, наклонившись вокруг основания, которое подпирает пролёт, он выпускает шквал пистолетных выстрелов.

Ни крика неожиданности, ни вопля боли не вырывается из того тёмного убежища. Холлистер одёргивается назад, когда убирает палец со спускового крючка, но ответного огня нет.

Когда он включает свой Tac Light и ведёт лучом по наклонному речному берегу, он не находит мертвеца. Однако тонкая «лодочка» снега, надутая под пролётом, оказалась потревожена — словно Бакл мог лежать там, а потом, шаркая, выбрался на дальнюю сторону. Гораздо более интригует сосновая ветка с обломанным стеблем, хвоя на ней схвачена коркой снега.

Прежде чем зрачки успевают сузиться до точек, пока глаза ещё хоть немного приспособлены к темноте, он щёлкает — гасит свет и отворачивается от этого укрытия. Всё ещё в приседе он прижимается спиной к опоре моста. Став сам мишенью, он прочёсывает ночь — не страхом — он никогда не станет бояться такого жеманного экземпляра, как Томас Бакл, — а острым наблюдательным навыком воина.

Каждую минуту дня он — воин, способный уничтожать других мужчин финансово и эмоционально в актах корпоративной войны или уничтожать их буквально — на такой охоте, как эта. Не для него тысячи романов, выдумок, в которых его отец, Орентал, находил убежище от мира. Уэйнрайт Уорик Холлистер не хочет никакого убежища; он хочет мир — и он получит мир, потому что абсолютной власти и безжалостному её применению невозможно сопротивляться.

Теперь он сканирует двухтонный калейдоскоп взбесившейся бури — белые хлопья и серую хмарь, — уверенный, что его исключительный ум и первоклассные чувства уловят малейшее целенаправленное движение в вихрящемся хаосе; что если Бакл кружит вокруг него, то Баклу конец: ведь Томас Бакл — ни хамелеон, ни воин, ни…

И тут Холлистер вспоминает про снегоход и понимает: есть один шанс из тысячи, что его добыча оказалась ровно настолько умна, чтобы его облапошить.

Он вскакивает на ноги, переваливает через берег и спешит вдоль следов снегохода, которые ветер старательно сглаживает.