Увидев своего несостоявшегося убийцу на снегоходе, Том Бакл хотел броситься бежать, но его остановило понимание: Холлистер выслеживает его в темноте, не пользуясь налобной фарой машины. Если ему не нужен свет, чтобы видеть, значит, у него есть прибор ночного видения.
Обещание миллиардера дать своей добыче честный шанс не мешало ему пользоваться всевозможными технологическими преимуществами — очками ночного видения, почти бесшумным снегоходом, станциями прослушивания и, возможно, многим другим. Если учесть расстояние до межштатной автомагистрали, помеху в виде бури и тающую выносливость Тома, вероятность того, что упорный побег сохранит ему жизнь, была ничтожной. На самом деле у него не было вообще никакого шанса.
Он подумал взобраться на мост, догнать снегоход и выстрелить в Холлистера. В спину. Но он не был уверен, что способен на это. Не в спину. Он был единственным сыном скромного портного и мягкой, доброй швеи, чьё исключительное мастерство соответствовало их порядочности и честности. Его не воспитывали так, чтобы стрелять кому-то в спину — или хотя бы говорить дурно о ком-то за спиной. Жизни его родителей были так же безупречно выкроены и сшиты, как одежда, над которой они трудились. Если Том хотел чего-то большего, чем стать успешным режиссёром, то быть достойным мамы и папы, чтить их, живя так, как они учили его жить, — потому что он любил их больше жизни.
И вдруг он понял: пытаться стрелять во врага в спину было бы и столь же бесплодно, сколь трусливо. Потому что Холлистер не играл честно, его никогда не учили честности, и он не рисковал. Под штормовым костюмом его торс, скорее всего, был обёрнут в кевлар. Спорим? Даже капюшон у него, вероятно, был подбит пуленепробиваемым материалом — чем-нибудь крепче кевлара.
Для Тома Бакла лишь один путь давал тоненькую надежду на выживание. Осознав это, он вернулся под мост и устроился в темноте на берегу. Ему нужно было укрыться от режущего ветра и несущегося снега. Согреться. Не выматывать себя невозможным переходом к далёкой межштатной автомагистрали. У него оставалось ещё четыре PowerBar. Он мог растапливать снег для питья.
Если пройдёт день, а Холлистер его не найдёт — два дня, — они, вероятно, решат, что он потерял дорогу в буре и погиб. Может быть, он травмировался при падении. Или по ошибке вышел к реке. Или на него напали волки прерии. Если его тело окажется под намётанным снегом, они не будут ждать, что его найдут, пока весной, после оттепели, кружащие падальщики не отметят его местонахождение.
Когда Холлистер убедится, что его добыча оказалась не ровней стихии и умерла от руки Природы, Том сможет выйти под покровом темноты, избегая леса, надеясь, что в открытых полях не поставлены станции прослушивания. Без метели, которая мешала бы ему, он смог бы идти куда быстрее и у него было бы больше сил.
Хотя это и казалось его лучшим — его единственно разумным — выбором, Том Бакл не чувствовал себя от этого хорошо. Он ощущал себя маленьким слабым зверьком, затаившимся в норе.
Эти безумцы внесли его в чёрный список, занесли в список Гамлета, объявили угрозой культуре — словно он мог сделать и без того разложившуюся, помешанную на смерти культуру ещё хуже своими маленькими фильмами, которые на самом деле прославляли мужество, свободу, надежду. Вот что кололо его совесть, как репей. Он рассказывал истории о храбрости и стойкости, истории об обычных людях, которые отказывались быть раздавленными системой или подчинёнными самоназначенными элитами. И всё же вот он — дрожит в этой тёмной вонючей норе, сломленный, хотя его никогда прежде не ломали, в страхе и бегах от людей, которые не выносили иных мнений, демонизировали любое несогласие с «мудростью», принятой в их классе и их среде, презирали тех, кто не входил в их клуб, — тоталитаристы, нарядившиеся в поборников Утопии. Если он спрячется от них и не станет смело им противостоять, им не нужно будет убивать его, чтобы сделать его работу бессмысленной: он сам это сделает, доказав, что его фильмы были ложью, фальшивым искусством на службе самообмана.
Он подумал о Джейн Хоук — о потоках брани, обрушенных на неё, о ложных обвинениях, о чернейшей ненависти, раздутой в СМИ, о легионах, желающих убить её на месте или — хуже — ввести ей механизм управления наномашинами, чтобы смысл её жизни определяли они, тело её терзали они, ум её угнетали они. Иногда фильм становился искусством, потому что был о правде. Искусство было искусством лишь тогда, когда чтило непреложные истины; иначе оно было чтивом или пропагандой. Теперь Тому казалось, что Джейн Хоук — живое искусство: её преданность правде так глубока, что она рисковала жизнью ради этой правды.
Тому было двадцать шесть — ещё не тот возраст, когда обычно переживают сатори, миг внезапного прозрения настолько значительный, что он меняет человека навсегда, — но сейчас сатори потрясло его до основания. Искусство делало жизнь в тёмном мире выносимой, но когда культура, идущая к упадку, достигает критической глубины, одного искусства недостаточно ни для того, чтобы вернуть этой культуре здоровье, ни для того, чтобы предотвратить её дальнейшее падение в бездну. Он мог бы снять сотню фильмов, трогающих ум и сердце, но в этот опасный момент истории имело значение лишь одно искусство — жизнь, прожитая в служении абсолютной правде, как Хоук проживала свою. Отступив от столкновения с Холлистером, прячась здесь, под мостом, Том Бакл не был ни человеком, ни художником, ни по-настоящему живым. Он был формой без содержания, набитой соломой, как пугало, которого не боятся даже вороны, — и если он когда-нибудь снова захочет уважать себя, он должен действовать.
И тут он услышал. Щёлк-щёлк-щёлк снегохода. На мосту. Возвращается с северного берега реки.