Бобби Дикон располагал состоянием больше чем в пять миллионов долларов, но, когда он не валялся в трёхзвёздочных сетевых мотелях с вайфаем, он жил в своём Mercedes-Benz Sprinter — машине, которую однажды назвал «роскошным ублюдочным дитём бурной случки сверхдорогого дома на колёсах и фургончика для мелкого бизнеса». Когда Бобби изредка приходила в голову метафора, она почти всегда получалась сексуальной — уместно или нет.

Пассажирский отсек его доработанного «Спринтера» удлинили на три фута и отделили от водительской кабины перегородкой, обшитой лакированным «птичьим глазом» — клёном с характерным рисунком, — с вмонтированным плазменным телевизором и спрятанным DVD-плеером. Из удобств имелись аудиосистема Bose, электрошторы на боковых окнах и холодильный блок на двадцать четыре ёмкости с напитками. Ковёр из золотисто-пшеничной шерсти высокой плотности. Два чрезвычайно удобных шезлонга-реклайнера, обтянутых кремовой кожей. За дверью в глубине — туалет с бачком и раковиной с горячей и холодной водой. Стены и потолок тоже были обтянуты кремовой кожей с врезными панелями из того же клёна.

Шесть исключительно эффективных аккумуляторов позволяли поддерживать питание и климат-контроль в пассажирском отсеке до четырёх дней, не заводя бензиновый двигатель «Спринтера».

Хотя Бобби считал, что «Спринтер» лучше всего смотрится в чёрном, этот был снежно-белым. Психология цвета такова, что белая машина редко вызывает подозрение. Кроме того, само имя Mercedes и эмблема кричали о респектабельности. Увидев белый Mercedes Sprinter, припаркованный на тихой жилой улице, никто бы не задумался, не планируется ли какая-нибудь криминальная затея за затенёнными окнами пассажирского отсека.

Бобби совершал преступления — главным образом кражи со взломом, иногда изнасилование, когда представлялся случай, убийства всего дважды, — но преступником себя не считал. Он был агентом справедливости. Более того, если бы ему когда-нибудь пришлось заполнять анкету, где надо указать род занятий, он написал бы это с заглавных: Агент Справедливости. Порой ему снилось, что на нём футболка с этими словами, набранными прописными: АГЕНТ СПРАВЕДЛИВОСТИ. Если сон был о насилии, надпись становилась жирной: АГЕНТ СПРАВЕДЛИВОСТИ. Сны у Бобби чаще всего были насильственными.

Бобби было двадцать девять. Ростом он был шесть футов и один дюйм, а весил всего сто тридцать девять фунтов. Он думал о себе как о уиппете — одной из тех гладкошёрстных собак, уже борзых и стройнее борзых, изящных, быстрых и ловких и при этом сильнее, чем кажутся.

Когда ему было двадцать, во время кражи со взломом он застал дома одну горячую домохозяйку — и несколько часов был на ней, как только Бобби Дикон умеет быть на женщине. Звали её Мередит. Когда он закончил с Мередит, она дрожала от ужаса, но злилась даже сильнее, чем боялась. Она назвала его отвратительным и сказала, что он похож на бледного паука, на мерзкого белого паука. Он сказал: уиппет, а она сказала: паук — и повторяла это снова и снова. Она так обезумела от злости, что ей было плевать и на его чувства, и на свою безопасность, словно ей нечего терять, хотя, конечно, было. Бобби всегда носил пистолет, но убивать её не хотел. Он хотел, чтобы она жила, зная: агент справедливости пришёл в её нарядный дом и взыскал с неё плату за высокомерие и незаслуженные привилегии. Кроме пистолета он всегда носил ножи. Он оставил Мередит с новым лицом — таким, которое она больше не захочет видеть в зеркалах.

Теперь он сидел в кремовом кожаном реклайнере и смотрел телевизор, хотя кино не включал. На экране был дом напротив. Камеры прятались во внешней отделке «Спринтера», давая Бобби панорамный обзор — спереди, сзади и с обеих сторон. Он мог приблизить любой объект, который его заинтересует, и изучать его, словно с расстояния вытянутой руки.

Этот богатый район в Скоттсдейле, штат Аризона, мог похвастаться множеством отличных домов, но Бобби был сосредоточен на резиденции Канторов. Дом, стоявший на двух больших участках, принадлежал Сегеву и Насии Кантор — успешным предпринимателям, пятидесяти двух и пятидесяти лет соответственно. Хобби Сегева было коллекционирование монет. Он и его жена очень любили скульптуру и живопись эпохи ар-деко и собрали её немало.

Даже когда люди осторожничали с тем, что выкладывают в Facebook и прочих соцсетях, — как осторожничали и Канторы, — интернет всё равно давал тысячу окон в их жизнь, и о многих из этих окон они сами часто не подозревали. Бобби Дикон знал о Сегеве и Насии всё, что ему требовалось знать. Он был уверен, что ограбление их дома принесёт огромную добычу — и что их следует ударить, и ударить крепко.

Он никогда не встречал людей их класса, которые не заслуживали бы удара. Они были тем, кем были, — сами напрашивались, а Бобби Дикон был справедливостью.

Несмотря на сигнализацию, Бобби рассчитывал проникнуть в дом без труда. Существовали способы обойти даже самые изощрённые охранные системы, и Бобби знал их все. Помимо ценных скульптур ар-деко и украшений соответствующего периода он ожидал унести редкие монеты, может быть, на полмиллиона долларов. Канторы держали коллекцию в сейфе, но не существует такого сейфа, который выдержал бы штурм Бобби Дикона: он умел вскрывать их, как грецкие орехи.

Но что-то было не так.

Накануне Сегев и Насия улетели в давно запланированный двухнедельный отпуск в Англию. Дом должен был пустовать. Овдовевший отец Насии, Берни Ригговиц, был вечным кочевником-старикашкой: несмотря на свои восемьдесят один, он регулярно отправлялся в дальние поездки, колесил по стране, навещал места, где когда-то бывал вместе со своей покойной женой Мириам. К этому времени Берни, по идее, уже должен был быть на полпути во Флориду.

Бобби знал всё это, потому что за неделю до того — задолго до того, как вчера припарковать здесь «Спринтер» и начать наблюдение, — он ночью подходил к дому и на некоторые окна прикрепил клеящиеся микрофоны размером с четвертак и толщиной в полдюйма. Поскольку устройства были полупрозрачными и помещались в уголок стеклопакета, заметить их было нелегко. Они улавливали голоса на расстоянии до тридцати футов. Они не передавали услышанное, но в каждом был крошечный чип с солидной памятью и микробатарейка на сорок восемь часов. Две ночи спустя он вернулся и собрал богатые звуком «жучки», скачал содержимое и прослушал всевозможные разговоры между Сегевом, Насией и Берни.

Бобби ощущал себя почти так, словно он с этими тремя — одна семья. Презирал он их ничуть не меньше, став лучше знать, — но ведь семьи во многом и состоят из людей, которые тайно, если не открыто, презирают друг друга. Любящих семей, как в ситкомах, больше не было; впрочем, их никогда и не было. Чем ближе люди живут друг к другу и чем больше знают друг о друге, тем больше у них причин ненавидеть друг друга, потому что справедливости между ними мало, а неравенства много. Бобби Дикон знал эту истину по богатому личному опыту.

Так или иначе, Берни во Флориду не уехал.

Но и это было не единственной странностью.

Во-первых, собаки. Раньше в этом доме собак не было, а теперь появились две немецкие овчарки. Когда старик Берни выгуливал их, они вели себя на поводках прекрасно: спокойные и послушные.

Бобби собак не ненавидел, но и не доверял им. У кошек и домушников общего больше, чем у домушников и собак. Если он всё ещё мог бы «взять» дом Канторов, собак нужно было усыпить. Он бы их пристрелил, но в таком тихом районе пользоваться пистолетом — даже с глушителем — казалось слишком рискованным.

Старик Берни был не худшим из бед — и собаки тоже. Большая проблема была в маленьком ребёнке.

Мальчику было, может, лет пять. Он не гулял с собаками и не выходил поиграть — по крайней мере, Бобби этого не видел. Иногда мальчик стоял у окна и смотрел на улицу.

У Сегева и Насии было две дочери, но они выросли, вышли замуж и ушли в собственную жизнь. Ни одна ещё не подарила родителям внука. Бобби видел их фотографии в Facebook. Он был готов оплодотворить любую — или обеих — и освежить генетику семьи.

Так что мальчик был загадкой.

Бобби мог усыпить собак дротикомётом с транквилизатором. Учитывая тишину района, он мог бы перерезать горло старику и мальчику, пока они спят. Он был быстр и бесшумен.

Однако детей он не любил — не любил иметь с ними дело даже ради того, чтобы перерезать им горло. Они ещё не достигли возраста разумности. Они непредсказуемы. Никогда не знаешь, что выкинет избалованный сопляк. Маленькие дети — это упаковки безумия. Кроме того, такой недомерок мог заорать громче сирены пожарной машины и был даже быстрее уиппета; Бобби Дикон имел глубокий опыт этой истины.

Прошлой ночью, несмотря на появление собак, Бобби рискнул снова пробраться на участок Канторов — на этот раз он закрепил клеящийся микрофон только на кухонном окне в задней части дома. Если и было в доме место, где мальчик и старик могли разговаривать, то это кухня. Позже этой ночью он вернётся, чтобы забрать микрофон, скачать запись и выяснить, не прояснит ли хоть что-нибудь из сказанного ими нынешнюю ситуацию.

Сейчас на экране телевизора был средний план дома-мишени: свет горел только в комнатах первого этажа. Увидев внезапное движение у переднего окна, Бобби увеличил изображение до предела.

Мальчик смотрел на улицу. Красивый ребёнок. Никто и никогда не сравнил бы его с мерзким пауком. Красота была высшей несправедливостью — хуже высокого IQ, хуже даже богатства. Почему один человек рождается красивым, а другой нет? У красивых людей есть огромное незаслуженное преимущество. Из всех причин, по которым агенты справедливости необходимы, чтобы уравновешивать чаши весов, взыскание платы с красивых людей было самой важной — если равенство в конце концов должно было быть обеспечено.