Ложные сумерки бури уступили место настоящим. Темнота опустилась в величавые сосны вместе с ветром, гнавшим кристальный снегопад, и душистые деревья облачились в горностаевый мех метели, так что на земле в лесу накапливалось мало снега. В солнечные дни сквозь слоистые своды игольчатых ветвей проникало не так уж много света, и подлеска было мало — идти ничто особенно не мешало.

Том Бакл мог уверенно, пусть и не быстро, пробираться среди вечнозелёных. Однако скорость, которую позволял рельеф, не прибавляла уверенности. Пока он не найдёт реку — Кристал-Крик, — он не узнает, верно ли держит направление, а река всё ускользала. Ему казалось, что он идёт на юго-восток, по прямой к межштатной автомагистрали, но на деле у него не было никаких ориентиров, по которым можно было бы определить направление. Может, в этих местах мох растёт только на северной стороне деревьев; может, сосны клонятся к восточному солнцу, потому что горы на западе укорачивают послеполуденные часы; но он был не Дэниел Бун и, скорее всего, ошибался во всём, что воображал — от мха до наклона. Он наполовину боялся, что вообще не продвигается вперёд, что, потеряв ориентиры, кружит по лесу и, включи он Tac Light, обнаружит, что снова топчется по собственным прежним следам.

В этом ночном лесу Том был не слепым, но его глаза, привыкшие к темноте, делали его как бы полузрячим. Архитектура природы складывалась из оттенков серого и форм без деталей, а на дальних границах видимого лес казался аморфным, меняющимся. Деревья стояли, выстроенные, как шеренги армии безмолвных гигантов во сне, ожидающие яростного действия. Он хотел пройти как можно больше, прежде чем пользоваться Tac Light, опасаясь, что Уэйн Холлистер может оказаться ближе, чем ему кажется. Но тут он наткнулся на очертание, созданное не природой: на фоне однообразия сосен вырастала громоздкая неправильность. Он услышал низкий ритмичный звук, отличный от ровного гула ветра и шороха игольчатых сучьев, которыми ветер прочёсывал лес.

Он рискнул включить фонарь на самом слабом режиме. Перед ним стояло квадратное, безоконное строение из местного камня, уложенного на тугой раствор, — примерно восемь футов по стороне, слишком маленькое, чтобы в нём можно было жить. Четыре ската крыши сходились на вершине, где торчало навершие вроде большого ледоруба, окружённого венчиком для взбивания. На каждом скате, направленный в свой сектор леса, был установлен чашеобразный объект около трёх футов в диаметре: скошенные стенки сходились в воронку до глубины, пожалуй, дюймов восемнадцати, а из центра выступал мелко-рифлёный конус.

У Тома затрепетало в животе, будто там, в коконе, билось крылатое существо, рвущееся на волю, и озноб, поползший по позвоночнику, не имел ничего общего с холодом, от которого его защищала экипировка.

Ритмичное, приглушённое буханье, казалось, шло из-под маленького строения. Том сомневался, что это может быть чем-то иным, кроме тяжёлого, свинцового тарахтенья генератора на пропане, питающего электричеством то, что находилось внутри.

Чашеобразные объекты на крыше напоминали антенны высокого усиления. Вообще-то, ничем другим они быть и не могли.

Ему показалось, что он понял, на что наткнулся, но нужно было убедиться в назначении этого места. Он поставил Tac Light на землю, наклонил так, чтобы осветить дверь, и вытащил пистолет из кармана на молнии на правой штанине своего утеплённого штормового костюма. У него было всего десять патронов, но он не мог представить, что в столкновении с Холлистером ему понадобится больше двух-трёх: если он не убьёт этого человека первыми же выстрелами, то самого Тома положат на месте. Не думая о рикошетах и осколках, он прицелился в дверь и всадил три пули в дерево между металлической накладкой замка и косяком; треск пистолетных выстрелов громко раскатился эхом по тёмному, заиндевевшему лесу.

Разбитое пулей дерево разлеталось щепой в воздух, ствол дымил, и внутренности замка загремели, когда он пнул дверь, загремели ещё громче со второго удара. Дверь распахнулась, когда он пнул её в третий раз.

Тёплый воздух дохнул на него. Словно крошечные зелёные, красные и белые глаза какой-то экзотической мерзости, десятки индикаторов уставились на него из внутренней темноты. Он нащупал выключатель на стене слева от двери, нашёл. На трёх стенах домика открылись ряды загадочной аппаратуры.

Уэйнрайт Уорик Холлистер был одним из богатейших людей в мире и, соответственно, нажил себе врагов. Более того, он, по-видимому, считал угрозой для себя всё свободное общество, в котором жил. Казалось, он находился во власти глубокой паранойи. Том уловил назначение этого строения. Миллиардер боялся, что если какая-нибудь группа киллеров сумеет незаметно проникнуть на эти огромные владения, то сперва соберёт силы под прикрытием леса, а затем, по возможности не выходя из одной лесной полосы в другую, подберётся на расстояние удара к главному дому. Этот домик был автоматизированным постом прослушивания; без сомнения, такие же стояли и в других глухих лесах. Компьютеры с программами звукового анализа вылавливали бы из общего хора природы любые шумы, подразумевающие человеческое присутствие, и предупреждали бы охрану в главной резиденции.

Холлистеру не требовалось выслеживать следы в снегу или обшаривать бурей завешенную ночь в поисках мерцания фонаря. Ему не нужно было владеть знанием индейского следопыта иной эпохи. В эту самую минуту ему телеметрически сообщали, что Том Бакл пересекает именно эти акры сосняка.

На самом деле в тот момент, когда дверь домика была взломана, сигнал тревоги — неслышимый для Тома — наверняка предупредил бы тех, кто находился в доме. Несомненно, Холлистер — пешком или в машине — точно так же был проинформирован через любое устройство связи, которое он носил при себе.

Охотник уже сейчас входил в этот остров деревьев или подходил к его берегам, и он знал точно, где можно найти его добычу.

Сжимая пистолет в правой руке, Том Бакл левой сорвал Tac Light с земли, отвернулся от домика и бросился сквозь строй вечнозелёных. Его глаза больше не были приспособлены к темноте. И он уже не мог рассчитывать, что темнота выручит его сильнее, чем скорость. Он держал Tac Light на самом широком, самом бледном режиме — чтобы лучше видеть возможные проходы среди сосен, но ещё и потому, что самый узкий, самый яркий луч был настолько мощным, что в ясную ночь его можно было заметить за две мили. Густота леса исключала обнаружение с такого расстояния, но Холлистер, скорее всего, был гораздо ближе — и, возможно, быстро сокращал дистанцию.

Загущающийся лес, словно сдавливающийся вокруг него на бегу, делал маловероятным, что его подстрелят в движении — даже если у миллиардера был полностью автоматический карабин. Разбросанные пятна грязного, заскорузлого снега прежних дней и толстый ковёр сосновых игл давали коварную опору. Однако главная опасность исходила от низко нависших веток, которых в этом зрелом лесу было немного, но всё-таки не настолько мало, чтобы о них забыть.

Он потерял всякое чувство направления. Ему хотелось только одного: убежать от домика и найти поляну, где слабое фосфоресцирующее сияние снежного поля сделает фонарь ненужным. Возможно, на открытом месте не будет никаких высокотехнологичных станций прослушивания — там, где Холлистеру не нужно опасаться, что убийцы могут собраться незаметно.

Голос миллиардера звучал у него в памяти, пока Том бежал: Я тоже человек справедливый, Том. В грядущем состязании у тебя будет шанс выжить.

Возможно, тонкая нить правды и вправду вплеталась в холлистеровский гобелен лжи, но дьявол скрывался в определениях справедливости и шанса. Он был справедлив ровно настолько, насколько справедливы некоторые ядовитые пауки, когда парализуют добычу ядом, от которого та не чувствует боли, а потом её пожирают заживо. И один шанс из тысячи — всё ещё шанс, как и один из десяти тысяч.