Три дня Чарльз Дуглас Уэзервакс ждёт в роскошном люксе отеля Peninsula в Беверли-Хиллз, предвкушая следующее задание. Он высокий, сильный, грациозный мужчина — лицо с такими чистыми, стилизованными линиями, что кажется произведением ар-деко, достойным стать капотной фигуркой на дорогом автомобиле из тех времён, когда у машин были капотные фигурки и они не выглядели все одинаково. Он придерживается высокобелковой низкоуглеводной диеты, принимает по восемьдесят витаминных таблеток в день, каждые двенадцать часов пьёт оздоровительный напиток под названием Clean Green и никогда не забывает после бритья намазаться солнцезащитным кремом с фактором пятьдесят. Каждый день перед ужином он выходит из отеля на долгую прогулку, которая отчасти проходит через парк напротив.

Во время этих прогулок, как и всегда, он ищет нечто, что оправдало бы его существование. Есть люди — печальные случаи, — которые так и не находят в жизни своего предназначения. Чарли не из них. Он давно знает смысл своей жизни и считает свою миссию глубоко исполненной.

Во время первого круга по парку, в среду после полудня, он встречает слепого мужчину, сидящего на скамейке в тени трёх пальм. Мужику лет пятьдесят с лишним. Голова выбрита. Аккуратно подстриженная борода с проседью. На скамейке рядом с ним лежит MP3-плеер. Без наушника он слушает, как Джереми Айронс читает «Бёрнт Нортон» Т. С. Элиота — первую поэму из «Четырёх квартетов».

Слепоту слушателя подсказывают тёмные очки, которые он носит даже в тени, белая трость, прислонённая к боку скамьи, и прекрасная немецкая овчарка, лежащая у ног хозяина. Поводок лежит на скамейке, петля ручки не натянута — свидетельство послушания и преданности собаки-поводыря.

«Времена минувшие и времена грядущие / Что могло бы быть и что уже было / Сходятся в одном — в том, что всегда здесь, сейчас…»

Джереми Айронс читает эти строки без жеманства. Его прямое, простое исполнение сильно действует на Чарли Уэзервакса.

Чарли не прерывает поэму, но проходит мимо, не сказав слепому ни слова.

С детства — сейчас ему тридцать четыре — его учили, как важно совершать случайные акты доброты. Отец был общественным активистом с талантом выбивать гранты на улучшение качества жизни в менее благополучных районах, мать — директором школы, потом окружным инспектором. Оба теперь на пенсии. Он часто слышал, как они говорили о награде за жизнь служения; случайная доброта — ключ к их самоощущению.

На следующий день, в четверг после полудня, он снова видит слепого на той же скамейке — в другой одежде, но теперь он слушает «Сухие трофеи», третий из элиотовских «Четырёх квартетов». При этой второй встрече Чарли понимает, что должен действовать. Но что сделать?

«И нет конца — безгласному стенанию, / Нет конца — увяданью увядших цветов…»

Чарли проходит мимо слепого и его собаки; голос Джереми Айронса подталкивает его, как если бы он был листом на поверхности стремительного потока.

Он ничего не говорит, ничего не делает — и до конца дня жалеет о своём бездействии. К ужину сожаление превращается в раскаяние, в острозубую вину, грызущую сердце. Сон беспокоен. Мало шансов, что он встретит слепого снова и сможет всё исправить.

И всё же теперь, позже, в пятницу после полудня, в тот же час, что и прежде, Чарли снова натыкается в парке на незрячего слушателя. К счастью, он подготовился к этому крайне маловероятному третьему шансу.

— Красивая собака, — говорит он, чешет овчарку под подбородком и садится на скамейку. — Как его зовут?

Выключив аудиокнигу, мужчина говорит:

— Аргус. Он — сокровище.

— Необычное имя для собаки.

Слепой поворачивается на звук голоса Чарли — не прямо в лицо.

— В греческой мифологии Аргус был великаном со ста глазами.

— А. Необычно, но метко. Вы слушали Т. С. Элиота.

— Да, «Четыре квартета». Мне не надоедает. Столько намёков, столько слоёв — слова как музыка. Для меня это своего рода медитация.

— Прекрасно, — соглашается Чарли. — Но, боюсь, смысл всегда ставил меня в тупик: слишком сложно для моего слабого умишки. Его кошачьи стихи мне ближе.

Слепой улыбается.

— «Популярная наука о кошках, написанная Старым Опоссумом». Поразительно, что он мог писать и вещи большой глубины, и одни из самых очаровательных лёгких стихов, какие когда-либо ложились на бумагу.

Чарли цитирует:

— «Джелликл-кошки выходят в ночь, / Джелликл-кошки — все, как одна…»

Хозяин Аргуса подхватывает:

— «Джелликл-луна сияет, светла, / Джелликлы спешат на джелликл-бал».

Надеясь исправить прежнюю неудачу — не заговорить тогда со слепым, — Чарли принёс с собой котлету для гамбургера, приправленную и доведённую до совершенства поваром из рум-сервиса отеля Peninsula.

Подходя к скамейке, он достал её из небольшого пластикового пакета. Теперь он роняет мясо на парковую дорожку перед собакой.

Цитируя первые четыре строки из «Макавити: кот-загадка» громче и менее изящно, чем это мог бы сделать Джереми Айронс, Чарли заглушает звук, с которым овчарка быстро съедает котлету, и говорит:

— Меня зовут Харви Хемингуэй, не родственник. Друзья зовут меня Харв.

— Джон Дункан, — говорит лысый и бородатый поклонник Элиота. — Рад познакомиться с почитателем Старого Опоссума.

Чарли болтает с ним несколько минут, а потом, когда рядом никого нет и по дорожке никто не приближается, говорит:

— Я дал Аргусу немного гамбургера…

— Ох, лучше бы вы этого не делали, — говорит Дункан.

— …с добавкой быстродействующего седативного, — говорит Чарли.

Слепой встревоженно напрягается и зовёт собаку по имени. Когда ответа нет, он шарит руками, находит петлю ручки поводка там, где она лежит на скамейке. Он тянет — но Аргус крепко спит.

— Он отключится, может, часа на два и ещё час после будет вялым, — говорит Чарли, — но без необратимых последствий.

— Что, чёрт возьми, это такое? — требует Дункан, добавляя в голос металла, словно способен выполнить угрозу, словно он Самсон — безглазый в Газе, но всё ещё достаточно сильный, чтобы победить врагов.

Чарли кладёт руку на плечо спутника.

— Слушай меня, придурок, и слушай внимательно. В парке рядом с нами никого. Там, на бульваре Санта-Моника, куча машин, но они видят лишь двух друзей на скамейке. Лос-Анджелес называют Городом ангелов, но и в аду есть ангелы — и это не те, кто окажет тебе хоть какую-то доброту. Позовёшь на помощь, издашь звук — никто не услышит и не станет переживать, а я ослеплю твою собаку. У меня острый перочинный нож. Мне это раз плюнуть.

Джон Дункан неподвижен, как бронзовая фигура человека, установленная на скамейке как скульптура.

— Что я сделаю, — объясняет Чарли, — так это как следует шарахну тебя ручным тазером. Три раза. Каждый раз — дольше предыдущего. Будет больно до чёрта. Закричишь или вскрикнешь — я ослеплю Аргуса и уйду. Вообще, если ты сделаешь что-нибудь большее, чем проскулишь, как младенец, собаке понадобится собственная собака-поводырь. Ты меня слышишь? Понял?

— Почему? — спрашивает Дункан.

— Ты слышал о людях, которые хотят сделать мир лучше, совершая случайные акты доброты? Так вот, они — кучка фальшивок. Они живут во лжи и любят её. В них нет ничего настоящего. А я — настоящее. Вот о чём на самом деле этот мир: о случайных актах жестокости.

Когда Чарли тянется под спортивный пиджак и достаёт тазер из кобуры, Дункан наклоняется вперёд, сжимая руками бёдра, и умоляет:

— Пожалуйста, не надо. Ради бога…

Прижав электроды тазера к шее слепого, Чарли нажимает на спуск.

Джону Дункану, вероятно, кажется, что внутри у него ожил рой ос, мечущийся и жалящий в яростных поисках выхода сквозь кость и плоть. Зубы стучат, как у тех старых шуточных заводных челюстей, а потом перестают щёлкать друг о друга, когда челюсти сводит. Он содрогается, корчится на месте, словно его мучают клонические судороги, которые продолжаются ещё миг после того, как мучитель отпускает спуск; тело дёргается, руки мечутся — и затем полупаралич запирает его в углу скамьи. Он бледен и блестит от пота. Нить слюны тянется из одного уголка рта. Верный своей собаке, он не зовёт на помощь и не кричит от боли.

Если Дункан устроит сцену, Чарли не выполнит обещание вырезать овчарке глаза. Он любит собак. Он не чудовище. Он ненавидит людей, но любит собак. Угроза причинить Аргусу вред — всего лишь инструмент, чтобы держать слепого под контролем и гарантировать его покорность.

Второй раз шок длится десять секунд.

Движение на бульваре Санта-Моника замедляется, потом снова набирает ход; каждый автомобилист в своём мире столь же неизбежно, как он изолирован в своей машине, не замечая драмы на парковой скамье и столь же оторванный от жизней других горожан. Джон Донн писал: «Нет человека, что был бы островом сам по себе» — и Чарли Уэзервакс знает, что это самая спелая чушь. Человечество — бесконечный архипелаг островов, разделённых бурными морями. Все мужчины и женщины — вихри чистого корыстного интереса; их самолюбие кружит с такой скоростью, что искренняя забота о других никогда не вырвется из центробежной силы их нарциссизма.

Чтобы увидеть пустой взгляд жертвы, Чарли сдёргивает с Джона Дункана солнечные очки и отбрасывает их в сторону, прежде чем снова ударить его током — теперь на пятнадцать секунд. По всему телу Дункана каждый пучок нервных волокон закорачивает. Незрячие глазные яблоки закатываются в голову, когда его снова сжимают судороги, так что взгляд остаётся без радужек — белый и пустой, безжалостный, как сама природа.

Чарли убирает тазер и перекатывает полупарализованного слепого на правый бок — к подлокотнику скамьи — ровно настолько, чтобы вытащить бумажник из правого заднего кармана. Он находит удостоверение с фотографией и запоминает домашний адрес Дункана. Удостоверение он возвращает и оставляет бумажник на скамейке.

С тех пор как Чарли нанёс первый удар, прошла едва ли минута.

Парк всё ещё принадлежит им одним, хотя со стороны бульвара Уилшир входит женщина, толкающая коляску.

Подпёрев Дункана в углу скамейки, Чарли говорит:

— Ты меня слышишь, Джонни?

Слепой издаёт беззвучный звук бедствия, и Чарли усиливает угрозу в голосе:

— Ты меня слышишь, Джонни?

Слова Дункана смазаны, но глаза возвращаются на место, как значки на колёсиках в окошках игрового автомата: ярко-синие и ничего не понимающие.

— Да. Слышу.

— Я заглянул в твой бумажник. Я знаю, где ты живёшь. Скажешь кому-нибудь об этом, опишешь меня кому-нибудь — я к тебе зайду.

— Нет. Не скажу. Клянусь.

Чарли встаёт.

— Случайные акты жестокости, Джонни. Вот о чём этот мир. Вот весь итог. Готовься к следующему. Он будет. Они всегда будут.

Женщина с коляской остановилась у далёкой скамейки. Если она в конце концов пойдёт в этом направлении, слепого она не найдёт, пока Чарли будет ещё в пределах видимости.

Он продолжает свой путь. Оглянувшись, он видит, как Джон Дункан наклонился вперёд на скамейке и его рвёт на ботинки.

Через пару часов собака проснётся. Ещё через час она будет достаточно бодра и устойчива, чтобы привести хозяина домой в ранних сумерках.

Боль, которую испытал Джон Дункан, — ничто по сравнению с глубочайшим унижением, которое он теперь переносит и которое будет кипеть в нём ещё много дней. Возможно, он впадёт в отчаяние — и это не обязательно плохо. Если оно не уничтожит тебя, отчаяние может стать огнём, выжигающим ошибочное понимание мира, которым живёт так много людей. Если все иллюзии слепого обратятся в пепел, если он сумеет понять истину о мире — что он сложился лишь случайностью и не имеет смысла, что важно только могущество, что власть обретается причинением боли и унижения другим, — тогда он впервые в жизни станет свободен. Даже с ограничениями своей инвалидности он сможет чаще избегать роли жертвы.

Служить миссионером боли и унижения, совершать случайные акты жестокости — работа не для обычного уличного громилы или продажного политика. И наркоторговцы из банд, и коррумпированные сенаторы лгут себе и другим, утверждая, будто действуют во благо клана, ради общего блага и социальной справедливости, в ответ на угнетение, тогда как на самом деле они ищут власти ради власти. Лжецы и те, кто живёт во лжи, не могут переделать мир к лучшему. Миссионер, такой как Чарли Уэзервакс, не должен принимать никаких лживых утешений, не должен жить никакими иллюзиями — как бы мрачно это ни было, — ибо власть есть единственная истина, а истина есть источник власти.