Ветер не выл, а стонал, словно Природа впала в отчаяние, и снег летел с северо-запада косо, без той мягкости, какую подсказывала сама картина, так что Том Бакл повернулся спиной к ледяным зубам метели.

Зрение прояснилось, когда слёзы, которые ветер выжал из его глаз, на миг согрели щёки. В сером призрачном свете скрытого и быстро клонящегося к закату солнца бескрайняя равнина, казалось, не растворялась в буре, а распадалась по дальним краям, осыпаясь в какую-то белую пустоту.

Он посмотрел на юго-запад, в сторону большого дома. Огни не были полностью скрыты снегом, но не различалось даже смутных оконных прямоугольников или узнаваемых фонарных столбов — лишь низкое, мутноватое янтарное свечение отмечало место далёкой резиденции. Том тосковал по теплу за стенами Уэйнрайта Холлистера. Он на миг вообразил, как возвращается, чтобы угнать машину — что-нибудь большое вроде VelociRaptor или бронированного Gurkha, — и уходит по целине либо проламывает какие-нибудь внушительные ворота при въезде на ранчо. Однако он верил тому, что ему сказали о способности системы безопасности засечь его приближение и о той беспощадности, с какой его расстреляют из пулемёта.

Драгоценные минуты уходили, два часа форы тикали, а он стоял в нерешительности, не в силах выбрать одно из направлений, не запрещённых ему. Дорог не было. И в той дуге свободы, что ему оставили, каждый из этих двухсот семидесяти градусов казался прямым маршрутом к неминуемой смерти. Он не был человеком природы. Его навыки выживания ограничивались смёткой, которая держала на плаву его кинокарьеру, но и её пока не хватило, чтобы попасть хотя бы в «Б»-лист режиссёров. Рождённый у портного и швеи, проведя тысячи часов за просмотром несметного количества фильмов, он знал природный мир по городским паркам, общественным пляжам и документальным лентам. На этой громадной, безлюдной, заметённой снегом земле он не знал, с чего начать, — ровно как если бы только что вышел со звездолёта на поверхность планеты где-то на дальнем краю галактики.

Он чувствовал себя маленьким и уязвимым — как не чувствовал со времён детства. Дыхание уходило из него бледными призрачными струями, будто с каждым выдохом он терял крошечную долю духа, населявшего его слишком смертную плоть.

Если он не знал, как выжить, одно он знал: Холлистер никогда не устроит той честной погони, которую обещал; этот безумный сукин сын не пойдёт пешком — он поедет на полноприводной машине. И миллиардер будет выслеживать добычу способами куда более изощрёнными, чем чтение следов и выискивание примет в маскирующем снегу.

Перед отъездом из Калифорнии Том посмотрел ранчо Кристал-Крик в интернете. Google Street View не дал никаких изображений, зато Google Earth показал обширные спутниковые снимки. Его поразили размеры главной резиденции и всех прилегающих строений; он был очарован зелёным простором этих двенадцати тысяч акров.

Теперь он вспомнил водоток, по которому ранчо получило своё имя. Скорее маленькая река, чем ручей, он вытекал из западных возвышенностей и шёл мимо дома — на юго-восток, через леса и луга, — продолжаясь далеко за пределами владений Холлистера и в конце концов проходя под межштатной автомагистралью I-70.

Используя свечение далёкой резиденции как точку отсчёта, Том попытался вызвать в памяти спутниковые снимки ранчо и вспомнить, как пролегает межштатная автомагистраль: сперва несколько южнее, а затем более прямо на восток — к Канзасу. Воспоминание было, мягко говоря, смутным.

Он не имел понятия, сколько миль ему придётся пройти, чтобы добраться до шоссе. Тридцать? Пятьдесят? Оно было так далеко, что даже в ясную ночь отсюда, вероятно, не было бы видно фар. И всё же межштатная автомагистраль оставалась его единственной надеждой найти помощь.

Владения Холлистера окружали другие огромные — и одинокие — ранчо, а также безлюдные федеральные земли.

Он мог блуждать днями и не встретить ни соседа, ни единого государственного смотрителя земель.

Нёс мешок со шнурком-затяжкой, в котором лежал тактический фонарь, и двинулся на юго-юго-восток. Он думал о том, как удержит курс, когда расстояние и унылый снежный потоп заслонят от него огни дома — его единственную точку отсчёта.

Примерно в ста пятидесяти ярдах впереди темнел сосновый лес — как вертикальные штрихи художника углём по белой бумаге; уходящий свет и набирающая силу непогода лишали эти штрихи деталей. Река проходила через часть лесов на ранчо, но не через все. Если ему повезёт и он найдёт её у ближайших деревьев, то сможет идти вдоль берега к межштатной автомагистрали, не рискуя потеряться и сбиться с толку в метели. А если даже нет, лес, по крайней мере, обещал укрытие.

Том не стал проверять наручные часы, которые ему позволили оставить. Не имело значения, осталось ли от обещанных двух часов форы пятьдесят пять минут или пятьдесят шесть. У него наверняка не было и столько. На самом деле.

Холлистер был убийцей. Убийство — не только преступление, но и ложь, потому что оно утверждает, будто некоторые жизни ничего не стоят. Если миллиардер мог отрицать фундаментальную истину о глубоком смысле каждой жизни, значит, он — лжец из лжецов, источник лжи. Он, возможно, уже вышел на охоту.

Свежий порошистый снег взлетал от его ботинок; под ногами хрустели гнилые перемёты прежних дней и спутанные массы промёрзшей травы. Том пересёк луг, оставляя след, который не скоро затянется. Рваный ветер не только гнал падающие хлопья, но и лепил из них бледные формы — призраков в погребальных одеждах, — спешащих по равнине в слабом, тускнеющем свете. Земля казалась населённой нечистью. Мир стал таким странным, что Том нисколько не удивился бы, если бы перед ним вдруг выросла фигура плотнее, чем снежные видения, — обнажённая красавица с разрушенным лицом, скрытым мерцающей маской из алого шёлка.