Эфрата Соненберг и её дочь Нофия провели троих из тайного подвала по скрытой лестнице — Берни Ригговица, Корнелла Джасперсона и Трэвиса. Она проводила их в семейную гостиную, где две собаки — Дюк и Куини — при виде их принялись носиться и беситься.

На большом экране телевизора ведущие сетевых новостей выглядели ошеломлёнными — словно молот правды ловко тюкнул их по лбу. Некоторые из тех самых репортёров, которые покупались на демонизацию Джейн, теперь оказались в неловком положении: вынуждены были каяться и участвовать не только в восстановлении её репутации, но и в создании героической легенды — ведь у медиа есть склонность раскачиваться на крайних амплитудах.

Фотографии, которые теперь показывали в эфире, больше не подбирали так, чтобы они намекали на порочность её сердца. Напротив, казалось, между каналами развернулось соревнование: кто сумеет представить кадры, которые самым ослепительным образом прославляют её красоту.

Сюжет о том, как директора ФБР арестовали в тот момент, когда он пытался подняться на борт частного самолёта интернет-магната, летевшего в Венесуэлу, мелькнул — и исчез. События разворачивались с таким размахом и с такой скоростью, что то, что в обычных обстоятельствах стало бы главной новостью года, оказалось всего лишь второстепенной строкой.

Устроившись в кресле, Берни держал Трэвиса на коленях. На экране показывали кадры с вертолёта: многолюдье у базилики Святой Марии. Когда ведущий назвал это прямым включением из даунтауна Финикса, Берни сказал:

— Это всего в нескольких милях отсюда, бубеле.

— Там моя мама?

— Так они говорят.

— А кто все эти люди?

— Можно сказать, они пришли туда поблагодарить её.

— Ей обязательно со всеми здороваться за руку?

— Не со всеми, нет.

— Потому что ей надо домой.

— Ты скоро её увидишь, — пообещал Берни.

Своего кресла Корнелл сказал:

— Это самый великий день в моей жизни, самый великий день, самый-самый. Как у мистера Пола Саймона: «Плыви, серебряная девочка… твоё время сиять пришло».