«…Семнадцать тысяч из нас живы; больше девяти тысяч покончили с собой».

Синхронизированные голоса звучали пугающе — как григорианский хорал. Толпа напирала вокруг Джейн, звук накатывал на неё волнами, и её трясло от переполнявших чувств. Сердце колотилось так яростно, что зрение пульсировало в такт ритмичному приливу крови. Её охватывали и восторг, и ужас: на этой прогулке по карнизу победа и поражение казались одинаково возможными.

Телеведущие с микрофонами, а за ними — съёмочные группы, двинулись было к базилике, когда толпа хорошо узнаваемых городских лидеров вдруг разом перешла к своему шокирующему речитативу. Ошеломлённые репортёры и операторы остановились посреди улицы, вынудив и восточный, и западный поток машин встать. Перекрёстки на Монро — у Тёрд-стрит и у Фифс-стрит — быстро забились. Вдалеке взвыли сирены.

Викрам стоял неподвижно, словно загипнотизированный, будто его разум был где-то ещё — или во множестве «где-то ещё». Когда людская масса колыхалась и смещалась, Джейн вцепилась ему в руку, опасаясь, что их разлучат, а Шарлин ухватила Джейн за спортивный пиджак.

Толпа закончила последнюю декламацию. Их внезапное молчание, казалось, нервировало зевак почти так же, как и тот миг, когда они впервые заговорили как один. Никто из людей на балюстраде наверху не крикнул тем, кто стоял внизу, и, наверное, секунд десять телегруппы застывшими статуями стояли посреди улицы.

Потом женщина, которую Викрам назвал судьёй Верховного суда штата, шагнула на проезжую часть и обратилась к репортёрам:

— Мне сделали инъекцию шестого ноября прошлого года, когда я была на конференции судей в Сан-Антонио. Шейла Дрейпер-Кракстон, судья Апелляционного суда девятого округа, пригласила меня поужинать у неё в номере. Там на меня набросились трое мужчин, меня связали, заткнули рот и сделали инъекцию.