Двое рэйшоу проводили Тома к передней части VelociRaptor и ещё примерно футов сорок — через пересекающие снег световые копья фар, — после чего остановились. Один из них дал ему незаряженный пистолет. Другой бросил к его ногам пластиковый мешок со шнурком-затяжкой.

Они вернулись к грузовику и сели внутрь. Машина развернулась буквой U и уехала; задние огни, пока не растворились в белых каскадах, подкрашивали снег намёком на кровь.

Хотя Том дрожал, в своём штормовом костюме ему было достаточно тепло.

Он нагнулся и развязал затяжки мешка. Там лежали обещанные PowerBars и вязаная лыжная маска, которую можно было надеть под капюшон штормового костюма, — с прорезями только для глаз и рта. Там же были обещанный тактический фонарь, магазин для Glock и десять патронов.

Он вставил патроны в магазин, магазин — в пистолет, пистолет — в карман на молнии на бедре правой штанины штормового костюма. Трикотаж и шесть PowerBars он разложил по другим карманам.

Может быть, мешок с затяжкой ещё пригодится. Он оставит его себе и до наступления темноты будет носить в нём фонарь.

Когда он закрывал мешок, Bell and Howell Tac Light звякнул о что-то, чего он прежде не заметил. Он пошарил внутри и вытащил микрокассетный диктофон.

Когда Том нажал PLAY, Уэйнрайт Холлистер заговорил с ним.

«Ты умрёшь в этом одиноком месте, Том Бакл. Если бы тебе сделали инъекцию, обратили и отправили обратно в Калифорнию, у тебя впереди были бы хоть какие-то часы удовольствия — ты бы испытал мимолётный оргазм, изнасиловав по моему приказу десятилетнюю Кейли. Но хотя никакого удовольствия тебя не ждёт, через несколько дней в похищении Кейли обвинят тебя: когда её тело найдут у тебя дома, на нём будут твоя сперма и твоя кровь, которые мы возьмём у тебя после твоей смерти. Мир будет знать тебя как монстра, Том, и все будут презирать твои фильмы. Тебя будет искать полиция, но, разумеется, не найдёт. Кто скажет, сколько изнасилований и убийств других маленьких девочек спишут на Тома Бакла, фантомного педофила, в будущие годы? Пожалуйста, не вздумай использовать девятимиллиметровый Glock, чтобы убить себя. Я так жду охоты — и того мгновения, когда устраню угрозу стабильному будущему, которую представляют твои опасные идеи и несомненный талант. Двигайся, Том. У тебя всего два часа форы».

Была ли эта запись задумана как психологическое оружие — чтобы выбить Тома из колеи и сделать более лёгкой добычей, — или же она означала не более чем нарциссизм и жестокость миллиардера, Холлистер снабдил свою жертву драгоценным доказательством убийства, которое собирался совершить, и аркадийского заговора, в котором играл ключевую роль. Вместо того чтобы подавить или встревожить Тома, запись принесла в его сердце свет надежды и согрела осознанием: Холлистер не так осторожен и не так умён, каким казался среди своего великолепного дома и в компании своих охранников-зомби.

Он перемотал сообщение и снова нажал PLAY, намереваясь прослушать только угрозу в первом предложении — чтобы она вдохновила его на побег или на отчаянную схватку, если столкновение окажется неизбежным. Диктофон зашипел — чуть громче, чем мягко расслаивающиеся в воздухе падающие хлопья; шипел и шипел, но слова, которые он передавал, исчезли, — по-видимому, стерлись ещё тогда, когда впервые сорвались с губ говорившего.

Луга были пятнистыми от старого снега и серебрились свежим, но Тому казалось, будто он стоит на выжженной равнине, в мире, опалённом апокалиптическим огнём: сосновые леса вдали — чёрные, как столбы угля, нынешняя буря — как пеплопад, испепелённое небо — в медленном обвале, невидимое солнце — не просто на убыль, а умирающее вслед за вспышкой новой звезды.

Он почти мог поверить, что спит, что всё это — сновидческий пейзаж мира после Страшного суда. Безумие аркадийского замысла и внезапность, с которой его швырнули в смертельную опасность лишь потому, что его талант поместил его в список нежелательных, казались слишком невероятными, чтобы быть чем-то иным, кроме кошмара, который рассеется, стоит ему рвануться с подушки, откинуть одеяло и включить лампу у кровати.

Хотя он никогда не знал такого холода, день вдруг стал холоднее, когда раннюю неподвижность бури смёл внезапный ветер с северо-запада. Снежинки, которые прежде целовали ему лицо, теперь жалили. Ветер жёг ему глаза, слёзы застилали зрение.