С тех самых часов в пустыне к северу от Тонопы Джейн мысленно сочиняла, что именно она будет передавать через шепчущую комнату другим обращённым, когда её мозговой имплант установится, а Викрам станет её контролёром/советником. Теперь, когда их роли поменялись местами, она вместе с ним выстраивала это сообщение — как можно короче и как можно сильнее, — а Шарлин предложила несколько правок.

Они только-только закончили, когда в четыре утра у Викрама начался кризис.

Из исследовательских записей Бертольда Шенека, которые она забрала с его ранчо в Напе, Джейн знала: у некоторых людей сборка невесомой наносети проходила без каких-либо симптомов, тогда как другие страдали от странных запахов, внезапных мерзких привкусов или шумов, которых не слышал никто, кроме них. У некоторых возникала сильнейшая тревога без видимой причины — иногда вместе с ощущением, будто внутри черепа что-то ползает.

За столом — рядом с Джейн и Шарлин — Викрам внезапно покрылся потом и вцепился обеими руками в голову; лицо осунулось и посерело, глаза расширились так, словно он видел ужасы, доступные лишь ему одному. Выражение было таким же мертвенно-жутким, как у измученного человека на знаменитой картине Эдварда Мунка «Крик».

— Пауки, послушайте их, пауки. О боже, я весь набит пауками, они откладывают яйца. Пауки за моими глазами. — простонал он, заскулил, как раненый пёс, его затошнило от отвращения. Дрожь сотрясала всё тело, и он яростно раскачивался на стуле.

— Надо уложить его, — сказала Джейн.

Она и Шарлин подняли Викрама со стула и вдвоём довели до кровати — ноги его не держали. Лёжа на левом боку, он прижал к лицу подушку и глушил ею хриплые крики боли. Казалось, он не слышит того, что ему говорят, не способен отвечать на вопросы. Было ли его страдание душевным или физическим — или и тем и другим, — оно выглядело экзистенциальным, словно в любую секунду он мог исчезнуть. Озябшая и дрожащая, Джейн стояла и смотрела на него. Она чувствовала себя бессильной, виноватой и больной от горя. Если бы в мужчину вселился демонический мясник, решивший вырезать из него душу, мука от этого захватчика, орудующего своими психическими ножами, могла бы породить такую же пытку. Джейн оказалась на кровати, прижалась к спине Викрама, обняла его, как ребёнка, держала так, словно каким-то мистическим переносом могла облегчить его боль, принять её в себя — и не только боль, но и отвратительное последствие инъекции. Лицо у неё было мокрым от слёз. Шарлин тоже устроилась на кровати, и вместе они держали мальчика — потому что сейчас он был так похож на беспомощного ребёнка, — пока его трясло и колотило, и в конце концов он уступил власть над своим разумом наносети, программе порабощения, созданной теми, кто считал себя выше него, а на деле были лишь эмоциональными калеками, социопатами, не способными знать правду.