Одна прикроватная лампа светилась, а в остальном комната тонула в тени. Джейн сидела за столом с Викрамом — так много нужно было сказать, и так много было такого, для чего слов не находилось.

В этом городе выли сирены реже, чем в большинстве, словно целительный сухой зной выпекал из жителей часть жажды насилия. Но в ночи всё равно слышались моторы, время от времени — лязг плохо пригнанной крышки люка, протестующей под колесом, а иногда — голоса вдалеке. Какой-то пьянчуга, шатаясь, прошёл по улице и пел старую песню Коула Портера «I’ve Got You Under My Skin». Голос у него был хороший, но пел он не в той тональности, так что выходило похоже на погребальный плач, сопровождающий похоронную процессию, и слова обретали жутковатый подтекст.

С запасными флешками с данными, которые Викрам забрал у АНБ, Харшад теперь отправился на срочное задание. Шарлин Дюмон об этом не знала: Викрам предупредил Харшада, и тот побывал в мотеле Best Western в Уикенберге, где Шарлин сняла номер и ждала звонка Джейн. Он проследил за ней до места встречи с Джейн, а затем — сюда, в Финикс.

Шарлин чувствовала, что навеки связана с Джейн и Викрамом — и тем, что случилось в этой комнате, и ужасом того, что происходило за её стенами. Ей хотелось остаться и дождаться утренней операции, а не возвращаться в Сан-Диего. Если бы она могла уснуть, она бы не пыталась. Она сидела в кресле со своими зачитанными чётками-розарием, безмолвно размышляя о таинствах — скорбных, радостных и славных.

На сгибе правой руки Викрама пластырь Band-Aid прикрывал пятнышко крови — единственное свидетельство его жертвы.

По Джейн пробежал озноб — не похожий ни на что, что она когда-либо испытывала: холодный, как свет зимней луны, но столь странной природы, что она чувствовала в нём дрожь тепла — по сравнению с каким-нибудь великим арктическим морем холода, которое могло подняться внутри неё и утопить её, если с Викрамом случится что-то худшее, чем то зло, которому его уже подвергли. С тех пор как аркадийцы убили Ника, она делала страшные вещи. И хотя всё, что она совершила, было необходимым — даже оправданным, — всё равно это было страшно. Возможно, худшее из того, за что ей придётся отвечать, — то, что она довела Викрама до точки, где он сделал это с собой — из… Из чего? Из любви к ней? Хуже — из обожания? Обожания, которое она не сумела достаточно настойчиво пресечь? Инстинкт, которым она теперь жила, говорил ей: если Викрам, будучи под её контролем, пострадает сильнее, чем уже вытерпел, она заслужит свой ад и в этом мире, и в любом грядущем.

У каждого из них была открытая банка кока-колы, а ещё две банки лежали среди кубиков льда в ведёрке. Из своей сумки Джейн достала пузырёк с таблетками кофеина, и они с Викрамом запили по две — колой.

Учитывая то, что с ним происходило, уснуть не мог ни один из них; но когда утром придёт время действовать, им нужно будет сохранять как можно более ясную голову.

Джейн сказала:

— Когда ты понял, что именно я собираюсь сделать?

— Вскоре после того, как ты попросила меня отправить то письмо Дугалу Трэхерну, уже после того, как спутниковая тарелка заработала.

— Уже тогда? Но как ты мог понять?

— Ты сказала, что нам, возможно, придётся выбрать одного-двух аркадийцев, сделать им инъекцию, взять их под контроль и заставить во всём признаться — где-нибудь публично. Но я не видел, как это можно провернуть, когда на нас надвигается их армия, и зачем это вообще нужно, если я могу добыть все их имена и местонахождение лабораторий. А потом я понял… даже если мы всё это получим — как мы вытащим правду наружу через медиа, кишащие аркадийцами? У них бесчисленные способы сорвать наши планы, заставить нас замолчать.

Она сказала:

— Это похоже на старый Советский Союз, где все каналы связи сжаты в кулаке государства, где любого диссидента клеймят безумцем, мгновенно затыкают и отправляют в психушку — «вправить мозги».

— За исключением их единственной слабости. Шепчущей комнаты.

Если бы они могли обратиться к кому-то из обращённых из списка Викрама, добраться до него и использовать его для того, что должно быть сделано, Джейн никогда бы не стала всерьёз рассматривать инъекцию самой себе. Но аркадийцы изменили фразу доступа — «Сыграй со мной в „Маньчжура“» — сразу же, как только узнали, что она выучила её у Бертольда Шенека. А когда она убрала Бута Хендриксона из Министерства юстиции, они поняли, что она узнала и новую фразу: «Дядя Айра — не дядя Айра». Значит, они снова перепрограммировали обращённых. Не имея возможности узнать самую свежую ключевую фразу — по крайней мере, вовремя, — и когда время истекало… она не видела альтернативы.

— Я всё продумал, — сказал Викрам. — Другого пути нет.

Но до конца своей жизни — какой бы долгой или короткой она ни оказалась — Джейн всегда будет гадать, достаточно ли она всё продумала, не стоило ли рискнуть и отложить ещё на день, пытаясь распутать гордиев узел их положения — даже если бы их нашли и заковали в цепи.