Они сидели друг напротив друга за маленьким круглым столиком у занавешенного окна — там, где постоялец мотеля мог бы читать бесплатную утреннюю газету или съесть комплиментарный завтрак: сладкую булочку и выпить кофе. Ничто в этой сцене не было драматичным — ни свет лампы, ни рисунок теней, какими кинематографист мог бы «одеть» такую площадку; всё в ней было будничным — кроме слов, которые произносила Джейн, излагая правду об аркадийцах.

Шарлин слушала и не перебивала, словно с самого начала знала: как бы безумно это ни звучало, рассказ Джейн правдив во всех новых и ошеломляющих подробностях. Улица — суровая школа, и её не «заканчивают», пока не обзаведёшься надёжным детектором брехни. Было и ещё одно: Шарлин настолько глубоко уважала Дугала Трэхерна, что никогда не стала бы подвергать сомнению его взвешенное мнение о человеке; а Джейн пришла с самым убедительным его поручительством.

Возможно, Дугал отказал бы Джейн в помощи в этом мрачном деле. Его жизнь была иссечена исключительными травмами — началось всё, когда ему было десять, — и эти события вбили в него понимание простой истины и важности свободы воли. К тому же после того, через что они с Джейн прошли на ранчо Бертольда Шенека в Напе, он сказал, что любит её как дочь; а ни один любящий отец — даже отец «по выбору», — не захочет помогать дочери с этой инъекцией.

В отличие от Дугала, у которого никогда не было собственных детей, Шарлин Дюмон знала радость — и дочери, и сына, — и потеряла обоих. Лариса умерла от рака в пять лет. Джерома убили, когда ему было девять, — шальная перестрелка между бандитами. Эти смерти разделил всего год. Шарлин отдала бы жизнь за любого из своих детей — и понимала, что Джейн не может сделать меньше.

— Но, милая, — сказала она, — это ведь не просто один раз умереть ради твоего милого мальчика. Это может стать живой смертью. Для него это может быть как умирать каждый день — снова и снова — всю оставшуюся жизнь.

— Не будет так, если всё пойдёт так, как я думаю. А если не пойдёт… что ж, когда наносеть будет создана, Викрам станет моим контролёром. И если дойдёт до самого худшего, он сможет спасти меня от пожизненного рабства, приказав мне убить себя.

Шарлин закрыла глаза и покачала головой.

— Ты говоришь об этом так буднично, как о факте. Тяжкая это штука — иметь такое на совести, бедняге.

— Я знаю, что неправильно просить его об этом. Но он поймёт. Он порядочный человек, с хорошим сердцем. Он хочет искупить то, что сделал, — и он будет воспринимать это, эту ношу, как искупление.

Шарлин вскинула брови:

— Ты ещё не попросила его?

— Нет. Если я скажу ему, что собираюсь сделать, он попытается меня отговорить. У нас нет времени спорить. Время почти вышло. При всех их ресурсах они быстро выходят на меня. Инстинкт говорит: это мой последний шанс, — а инстинкт меня ещё ни разу не подвёл.

Шарлин потянулась через стол. Джейн взяла протянутую руку и закрыла глаза. Долгий миг они крепко держались друг за друга.

С Джейн сейчас были её мать и её муж — оба ушедшие из этого мира, но в её сердце они оставались такими же живыми, такими же цельными, какими были при жизни. Смерть побеждает лишь тело — не то, что невыразимо, но реально. Она вспомнила стихотворение Дилана Томаса, которое Ник подарил ей перед тем, как уйти на засекреченную операцию за океан. Он не отметил две строки, важные для него, да и не нужно было — она запомнила их с первого прочтения: Пусть любящие будут потеряны — любовь не исчезнет; / и смерть не будет властна.

Она открыла глаза.

— Шарлин, мне ужасно жаль, что я прошу тебя помочь мне. Если бы это был простой укол, я бы справилась сама. Но тут всё чертовски сложно. У меня нет трёх рук, и я не смею это запороть. Я знаю, тебе будет нелегко.

Шарлин в последний раз сжала руку Джейн и отпустила.

— Легко и правильно — не одно и то же. Ничего нового.

Джейн посмотрела на контейнер Medexpress, стоявший на столе. Цифровой индикатор показывал внутреннюю температуру: сорок шесть градусов.

— Это в пределах диапазона, при котором наносеть остаётся жизнеспособной. С тех пор как я отдала его тебе три недели назад, температура всегда была ниже пятидесяти пяти?

— Насколько мне известно — да. Я его ни разу не открывала, а Дугал всегда держал его в сохранности, убавив холодильник до тридцати пяти. По дороге сюда из Сан-Диего он всё время был на сорока градусах. Так что если температура растёт, может, и хорошо, что ты приехала не через неделю.

Джейн поднялась и встала над контейнером. Почему на шесть градусов теплее? Она отжала фиксатор ручки и открыла крышку.

Вместо всего, чего она ожидала, всего, что ей было нужно, под модульными хладоэлементами CryoMax, которые всё ещё в основном оставались замёрзшими, в контейнере лежал лишь кожаный несессер на молнии — такой, куда мужчина кладёт электробритву, средство перед бритьём, лосьон после и прочие туалетные принадлежности. Когда она раскрыла несессер, он оказался набит двумя-тремя фунтами гравия — камнями с той самой дороги, по которой они с Викрамом уходили в пустыню к северу от Тонопы.