Джейн сидела в темноте; единственным источником света был телевизор, на котором юрские чудовища давали ей нечто, чего можно бояться и с чем в реальной жизни, в сущности, никогда не придётся столкнуться, — фантастические всполохи тени и света играли на её лице, а во льду в стакане мерцали намёки на рептилью свирепость.

Сейчас не время для слёз, не время мрачно пережёвывать то, что могло бы быть, или мечтать о том, чему не бывать никогда. Есть драгоценный ребёнок, ради которого она пожертвует жизнью, если другого способа защитить его и обеспечить ему достойное будущее не останется. Сейчас время холодного расчёта — настолько свободного от эмоций, насколько это вообще возможно.

Поспав всего несколько часов — ещё в субботу — в кресле в Holiday Inn в Каса-Гранде, Джейн больше всего на свете хотела бы спать в этом кресле, в этом финиксовском мотеле, когда суббота наконец стала воскресеньем, но страшная перспектива, вставшая перед ней, делала сон невозможным.

Как ни тихо и ни безопасно казалось это место по сравнению с неослабевающей опасностью и частым насилием последних недель, она оказалась в кризисе. Ей нужно уйти с «икса», действовать: потому что, когда она не двигалась навстречу угрозе, угроза приходила разбираться с ней.

И всё же ей надо было всё это обдумать, убедиться, что тот единственный путь, который она видит перед собой, и вправду — единственно жизнеспособный, прежде чем действовать поспешно.

Они получили всё, что нужно, чтобы уничтожить техно-аркадийцев: доказательства беспрецедентного зла и ужаса, горы улик — более полные, чем в любом деле, дошедшем до суда со времён Нюрнбергского процесса после Второй мировой.

Было время, когда самым безопасным решением было бы обратиться в газету или к теленовостям с безупречной репутацией и дать им сенсацию века. Но доверие публики к СМИ опустилось до исторического минимума — и, по крайней мере отчасти, вполне заслуженно. И что важнее: многие из самых громких имён в журналистике получили нанопаутинные импланты в мозг или в некоторых случаях были аркадийцами. Были репортёры, которые не были ни обращёнными, ни из числа нечестивых, но именно они не обязательно являлись теми «привратниками», кто решает, что будет новостью, а что — нет. Объединиться с репортёрами, которые не способны пробить медийные стены этой историей, значило бы лишь обеспечить, что их всех перебьют — или выебут мозги. Джейн уже пробовала этот путь с признанным журналистом, Лоренсом Ханнафином, который оказался образцом лжи и предательства.

Возможно, в Конгрессе есть те, кому можно доверять, — те, чьих имён нет ни в одном из списков, добытых Викрамом. Но она никак не могла к ним обратиться — не после того, как её демонизировали в СМИ, заочно предъявили обвинение решением большого жюри и вменили измену и многочисленные убийства.

Даже если бы она сумела тайно встретиться с влиятельным, харизматичным сенатором, способным привлечь внимание медиа, ей пришлось бы убедить его или её в реальности заговора, а это было бы нелегко — даже при горах доказательств. Нанопаутинные импланты в мозгу; обращённые, лишённые свободной воли; отредактированная память; люди, превращённые в биомашины, запрограммированные убивать; тысячи в списке Гамлета, предназначенные к уничтожению… Даже в эпоху, когда знаменитые предприниматели и техноволшебники вроде Илона Маска и Рэя Курцвейла и многие другие восторженно говорили о Сингулярности — долгожданном событии, когда человеческие мозги и компьютеры сольются, образовав более совершенный вид, — аркадийская история могла прозвучать как лихорадочные фантазии публики в шапочках из фольги.

А допустим, она сумеет убедить этого сенатора, что всё это правда. Поступит ли он правильно — или постарается уйти и от ответственности, и от угрозы, стремясь стать одним из аркадийцев теперь, когда знает об их существовании? Храбрые политики существовали — как тигры-альбиносы и двухголовые лягушки. Но она не хотела отдавать жизнь своего ребёнка и будущее всех детей в руки публичной фигуры, с которой не была лично знакома.

Десять лет назад, возможно, существовал бы способ — с помощью интернета — погнать «цунами правды» об аркадийцах от берега до берега по соцсетям. Но теперь интернет был затоплен столькими разновидностями ярости и истерик, столькими фейковыми новостями, столькими потоками паранойи, что аркадийская история, вероятно, прошлась бы по системе за неделю — возможно, приобретя несколько верующих, но вызвав в основном громкие, тупые насмешки. К тому же аркадийцы, пронизавшие компании социальных медиа, тихо и быстро цензурировали бы всё, что она опубликует, — настолько выкачав из правды её суть, что она стала бы пустой и не действующей.

Тот единственный путь вперёд, который она увидела, оставался единственным путём, дававшим хоть какую-то надежду Трэвису и будущим поколениям, символом которых он был для Джейн. Для неё это была надежда тёмного рода — требующая мрачного перехода, о котором ещё несколько дней назад она не могла бы и помыслить.

Из кармана она достала половинку сломанного медальона, который Трэвис нашёл и отдал ей несколько недель назад: серебряный овал, в который была вставлена камея из мыльного камня — ему казалось, что она похожа на Джейн. Он хотел верить, что медальон волшебный, что какая-то судьба привела его туда, где он нашёл его на отшлифованных водой камнях у прозрачного ручья. Он надеялся, что медальон защитит её от беды, пока она носит его при себе. Она перекатывала овал между большим и указательным пальцами — не так, будто это камень желаний, который гарантирует ей победу, а потому что, как ни любила она своего ребёнка, другого, что он мог бы ей дать, у него не было; только это, только это.

Тысячелетиями люди жили, умирали и были забыты — исчезали из истории миллиардами. Даже самых знаменитых и прославленных не помнили вечно: проходили десятилетия или века — и их тоже забывали, и тех, кто жил как ангелы, и тех, кто жил как дьяволы, — вся их слава уходила, будто их никогда и не было. Время неумолимо, и мир — не Гея, не заботливая мать, которая лелеет своих детей. Мир оставался равнодушен к их борьбе. В конце концов — в истинном конце, в последнем расчёте вселенной — слава не имела значения, и простая известность была уделом глупцов. Богатство и власть в долгой перспективе ничего не значили. Важно было то, что ты делал наедине — когда никто не смотрел, — жил ли ты по тем ценностям, которые провозглашал публично, или нет. Самое истинное и самое пугающее в человеческом состоянии заключалось в том, что, если ты оставался верен своим ценностям даже за закрытыми дверями, в этом суетном мире никому не было до этого дела — кроме тебя самого. Ты был сам себе единственным надсмотрщиком — и мог обманывать мир и врать даже самому себе, быть чудовищем в тайном подвале собственной души. Ни миллиарды, которые приходили и уходили, ни миллиарды ещё не рождённых не станут думать о тебе хуже — да они и думать о тебе не будут вовсе. В этом была и красота, и ужас свободы воли.

Один путь. Одна тропа. Одна надежда. Шепчущая комната. И идти туда — некому, кроме неё.

Она допила водку с колой.

Оставив динозавров скакать по экрану и разбрасывать их мерцающие призраки по стенам, она подошла к комоду и взяла пакет Medexpress.

Она отперла первую из двух внутренних дверей в номер Шарлин Дюмон и легко постучала во вторую.

Когда Шарлин открыла, Джейн тихо сказала:

— Мне нужна твоя помощь, чтобы спасти моего ребёнка.