Трое рэйшоу были одного физического типа: здоровенные мужчины — толстые шеи, широкие плечи, кулаки как кувалды; глаза холодные, взгляды безличные, как объективы камер, — будто они не от женщин рождены, а бессмертные архетипы насилия, поднявшиеся из какого-то инфернального мира тысячелетия назад и прошедшие через века с миссией варварства, жестокости и убийства.

Они проводили Тома Бакла в гостевой люкс, где он оставил свой багаж. Ни одно его слово не могло вызвать у них отклика. Они говорили с ним лишь затем, чтобы сообщить, что он обязан сделать. Они не угрожали ему напрямую; смертельная угроза была заключена в каждом их взгляде и каждом движении.

На кровати лежали вещи, не принадлежавшие ему: длинное нижнее бельё, фланелевая рубашка, штормовой комплект Gore-Tex/Thermolite от Hard Corps, два разных вида носков, на вид податливые перчатки. У кровати стояла пара ботинок.

— Раздеться догола, — приказал один из них. — Надеть это.

Том понял бессмысленность попыток взывать к человечности этих существ: кроме внешней формы, в них не было ничего человеческого. Лица у них были разные, но выражения — жутко одинаковые, такие же нейтральные, как у манекенов. Ни одна эмоция не лепила их черты. На лицах не читалось личности, и они казались такими же далёкими и призрачными, как бледная белизна луны при дневном свете.

Кино Уэйнрайта Холлистера оказалось реальностью, и Том Бакл был обречённым главным героем в нуарном триллере, где тема — безнадёжность надежды. Он был Эдмондом О’Брайеном в «Мёртв по прибытии». Робертом Митчемом в «Из прошлого».

Глядя, как он раздевается, трое мужчин не сказали ни слова.

Он подчинился. Он не мог ничего, кроме как подчиниться. Он поверил Холлистеру: это машины для убийства.

Двадцать шесть лет он прожил сравнительно удачливую жизнь, скользя по накатанной траектории к режиссуре. До нынешнего дня он не знал ужаса. Он боялся не только этих существ и Холлистера; он боялся и внезапного ощущения, что в его психике может разверзнуться воронка, втягивающая чёрное безумие, из которого нет выхода.

Пока Том натягивал штормовой костюм, самоубийство Маи-Маи так живо проигрывалось в памяти, что комната вокруг него словно темнела, как кинозал, где весь свет заключён внутри экрана: её изысканное лицо, её прекрасное тело — символ мистической силы, будто она богиня, сошедшая из прежде неизвестного пантеона; сцена вспоминалась в чёрно-бело-серых тонах, как из фильма тридцатых годов, — если бы не алый шёлковый шарф, соскользнувший с её руки, и дульная вспышка пистолета; если бы не то, как она рухнула с ужасной грацией и как её кажущаяся сила оказалась иллюзией, — а её саму вычеркнули из этого мира с той же безразличной лёгкостью, с какой Холлистер, прежде чем раздавить таракана, мог бы отнестись к таракану.

Комната была тёплой, но Тому было холодно — холодно, как в заснеженном мире за окнами. Сердце грохотало от страха, но в страхе жила и злость — ледяная ярость, которая пугала его. Он никогда не был злым человеком. Он боялся, что ярость заставит его сделать что-нибудь, что уменьшит и без того крохотный шанс выжить.

Когда он был одет и обут, с капюшоном, плотно обтянувшим лицо, трое мужчин повели его в огромный гараж, где Холлистер держал коллекцию дорогих экзотических машин: Lamborghini Huracán, Rolls-Royce Phantom, Bugatti Chiron, бронированный Gurkha от Terradyne — и, возможно, ещё с два десятка. Пол — как в выставочном зале. Точечные светильники высвечивают каждый комплект колёс.

Его подвели к Hennessey VelociRaptor 6×6 — кастомной версии Ford F-150 Raptor: задранный шестиколёсный грузовик с кабиной для экипажа и с множеством апгрейдов. Водитель сел один впереди. Двое других рэйшоу устроились по бокам от пленника на заднем сиденье — так что Тому казалось, будто его зажали между губками тисков.

Когда они выехали в серый свет и спиральные снежные вихри позднего дня, громила справа от Тома зачитывал простые правила охоты. Добыче дадут фору в два часа. Пешком он может идти куда угодно — кроме попытки вернуться в резиденцию. Датчики безопасности заметят его приближение задолго до того, как он окажется рядом с домом, и его скосят сотрудники ранчо Кристал-Крик с «узи».

— Обращённые, — сказал Том, всё ещё силясь поверить в то, что подтверждали неопровержимые факты.

Черты лица у «инструктора» оставались тяжёлыми, как кладбищенский гранит; взгляд — острый, как резец, но поверхностный. — Добыча будет вооружена девятимиллиметровым Glock с магазином на десять патронов. Ни он, ни остальные ни разу не произнесли имя Тома и ни разу не обратились к нему словом вы.

Рэйшоу достал пистолет — без патронов — и коротко объяснил его особенности.

У Тома был пистолет, с которым он тренировался в лучшем случае раз в год. Остальные триста шестьдесят четыре дня оружие лежало в задней части ящика его прикроватной тумбочки. Он не питал иллюзий насчёт того, что он хороший стрелок.

«Инструктор» протянул ему Glock.

— Магазин и боеприпасы будут выданы по прибытии на стартовую позицию охоты. Добыча также получит шесть батончиков PowerBars для энергии, а также тактический фонарь.

— Карту, — сказал Том. — Карту и компас.

Ни один из троих мужчин не ответил.

Снег теперь распускался бесчисленными прядями в ткацком стане дня и ложился на землю безупречной тканью.

— Холлистер сказал, что у меня будет честный шанс. — Похоже, они его не услышали. И всё же он сказал: — Что тут честного? Ничего. Ничего честного.

Собственный голос смутил его: прозвучало как нытьё избалованного ребёнка. Он замолчал.

VelociRaptor ворчливо вгрызался в нарастающую бурю и медленно тускнеющий день; хлопья кружили в лучах фар, как рой крошечных мотыльков. Они свернули с асфальта, соединявшего резиденцию с дальним самолётным ангаром, где стоял Gulfstream V, и, похоже, пошли по грунтовой дороге, которую трудно было различить под тонкими, сдвигающимися шарфами снега.

В пятнадцати-двадцати минутах от дома грузовик остановился. Мужчины по бокам от Тома распахнули задние двери и вышли.

Когда он замешкался, один из них сказал: «Сейчас», — вложив в одно слово такую угрозу, что Том тут же подчинился.