Зона отдыха, где Джейн и Викрам оставили четверых голых мужчин в «Бьюике», находилась примерно в четырнадцати милях к северу от Каса-Гранде. Ещё на двадцать шесть миль севернее, в Темпе, на окраине финиксской агломерации, они остановились у супермаркета и забили холодильник «Саутвинда» едой и напитками, которых хватило бы им на ближайшие сорок восемь часов, хотя Викрам считал, что ему понадобится не больше половины этого времени, чтобы восстановить оставшуюся правду о техно-аркадийцах: кто они такие — до последнего человека; и каждого, кого они развратили мозговыми имплантами.

С тех пор как они выехали с зоны отдыха, тянулось молчание, но, когда они направились на запад по межштатной автомагистрали I-10 — к пригородам Толлесона и Авондейла, Гудиера и Литлфилд-Парка, — Викрам внезапно расхохотался. Он смеялся так, что ему едва не пришлось съехать на обочину.

— Что? — спросила Джейн.

Он процитировал то, что она сказала громиле по имени Джонни:

— «Жюри нет. За титул «Мисс Симпатия» бороться не придётся».

Джейн рассмеялась.

— Ну да, хорошо, что жюри не было. Жопа у него была бугристая. Но вообще меня впечатлило, как быстро Фидель всё понял: «Четверо голых мужиков в машине на трёх колёсах».

Викрам процитировал её снова:

— «Отлично. Значит, базовую ситуацию ты усвоил».

Она так давно не смеялась столько. И это было хорошо.

Когда его смех улёгся, Викрам сказал:

— Все плохие парни настолько тупые?

— Не все, но большинство. Зло всегда тупо и лишено воображения. Созидать — вот что трудно. Разрушать — злодействовать — легко и скучно: один и тот же короткий список преступлений и жестокостей снова и снова.

Постепенно их накрыла торжественная серьёзность. Джейн почувствовала: сейчас будет откровение, — и не ошиблась.

Викрам сказал:

— Думаю, ты знаешь, что ты значишь для меня. И я не говорю… о романтике. Я знаю, где ты в этом смысле, и всегда буду знать. Почему ты так много для меня значишь… потому что ты — это ты, и за всё, что ты сделала.

Она уже сталкивалась с этим — не только от него, но и от других, — будто вокруг неё нарастала какая-то изощрённая городская легенда. Это глубоко выбивало её из колеи.

— Я просто ещё одна девчонка, Викрам. Меня втянули в эти обстоятельства — обстоятельства, которые мне были не подвластны. Я не выбирала. Никогда бы не выбрала. Это всё необходимость. Я ничей не герой.

Он сказал:

— Когда те продажные ублюдки в Минюсте хотели, чтобы я построил «чёрные ходы» во все эти системы, я сделал это.

— Ты делал то, что приказал заместитель генерального прокурора. Насколько ты знал, у них было на это законное право.

— Нет. Я прекрасно понимал, что это коррупция. Поэтому я также построил отдельный набор «чёрных ходов», о котором им не сказал, — на случай, если однажды мне понадобятся мои собственные маленькие злые детки для самообороны. Я знал, что это неправильно, но это было чертовски захватывающе… вызов. Я люблю покрасоваться, я падок на вызовы.

Заимствуя у него жест, она подняла указательный палец к потолку — словно говоря: Один важный момент, который следует учесть.

— Хватит, Викрам. Не грызи себя. Ты этого не заслужил.

— Но ты, — продолжил он, решив договорить. — Ты всегда ходила в Бюро по прямой.

— Не всегда.

— Да всегда. И когда ты поняла, что эти люди, эти аркадийцы, их развратили, ты слиняла. Ты не просто слиняла — ты выбила у них почву из-под ног, и ты продолжаешь выбивать её каждый день.

Уважение другого было благословенной ношей; но быть почитаемой — значило быть раздавленной ожиданиями, которые не под силу исполнить ни одному обычному человеку.

— Послушай, настоящая я — это не так уж важно. Я просто пытаюсь выжить. И сохранить жизнь моему мальчику.

На удивительно коротком отрезке пути густонаселённые пригороды Финикса перешли в малолюдную пустыню. Бледная земля, бледное небо. Чёрная лента шоссе тянулась к горизонту, за которым лежало будущее, одновременно внушавшее надежду и страх.

— Я хочу тебе помочь, — сказал Викрам, — ещё и потому, что должен искупить смерть двух двоюродных. Их звали Санджай и Тануджа Шукла, брат и сестра. Близнецы. Талантливые писатели — блестящие, — всего двадцать пять лет. Неделю назад они… они убили шестерых людей, а потом покончили с собой. Но они не были убийцами. Не могли ими быть. Никак.

— Ох, Викрам… мне так жаль.

Он старался говорить об этой трагедии хотя бы с минимальной отстранённостью, но теперь в его голос вплёлся тонкий дрожащий надлом горя.

— Они были такие добрые. Такие мягкие. Они не были в депрессии, Джейн. Они были успешны и счастливы. Я подумал о твоём Нике — и сразу понял. Теперь я знаю наверняка, потому что… потому что список Гамлета. И я должен искупить.

— Если им ввели механизмы контроля, они не несут ответственности за то, что сделали. Но, милый, ты же не вводил им ничего. Тебе нечего искупать.

— Я выяснил, что помощник генерального прокурора — аркадиец. Он среди тех трёх тысяч восьмисот, о которых я тебе говорил. Он велел мне построить эти «чёрные ходы» и внедрить руткиты во все те компьютерные системы. Он бросил мне вызов, зная, что я люблю покрасоваться и падок на вызовы.

— Он пользователь, и он использовал тебя. Но ты не пользователь. Ты не такой, как он.

Викрам кивнул, но пару миль словно не мог выдавить ни слова. Потом сказал:

— Санджай и Тануджа — не конец. Я боюсь за моего двоюродного, Ганеша. Что-то не так.

— Ты говорил с ним прошлой ночью.

— После этого я звонил ему дважды. Оба раза попадал на голосовую почту. Мы договорились — дядя Ашок, тётя Дорис и Ганеш, все мои родные, которые ушли в подполье, — что мы будем держать наши одноразовые телефоны заряженными и включёнными всё это время, чтобы предупреждать друг друга о… о событиях.

— Может быть, есть объяснения, не самые худшие. Ты оставлял сообщения?

— Нет. Я сбрасывал вызов, прежде чем звонок можно было отследить до источника.

— Давай заключим пакт, — сказала она. — Давай не будем убивать Ганеша тем, что думаем о нём как о мёртвом. Давай думать, что он жив, — и, может, так и будет.

Викрам снова кивнул, не в силах говорить.

— У тебя добрая душа, — сказала она.

Шоссе перед ними было ровным и свободным. Но исторически дорога к любой утопии была вымощена кровью и костями и вела не к грезившемуся совершенству человечества и общества, а к массовым убийствам, безумию и — на какое-то время — к смерти надежды.