Минетт и Роберту Баттеруорт поручили наносить внезапные визиты в дома своих учеников, которые сейчас должны были быть в школе. В случае воспитанных и прилежных детей Минетт и Боб объясняли родителям, что их ребёнка рассматривают как возможного получателя полной стипендии на обучение в колледже по программе, которую финансирует богатый филантроп. А что до плохо ведущих себя или отстающих учеников, то визит якобы был посвящён оценке их пригодности для возможного зачисления в программу, оплачиваемую филантропом, который разработал новые высокотехнологичные методы обучения для трудных учеников.

Находясь в доме, они должны были насторожиться при любом признаке того, что что-то не так. Им выдали список примет, которые могли указывать на сочувствие к Джейн Хоук и на присутствие её сына. Минетт и Боб выучили этот список наизусть, хотя Минетт не могла вспомнить, когда именно она его изучала.

Если, когда они приходили, дома никого не оказывалось — что было вполне вероятно, потому что большинству семей теперь нужны были два дохода, — тогда она и Боб входили внутрь и обыскивали дом. Им дали полицейский пистолет для вскрытия замков — удобную штуку, которая могла открыть любой ригельный замок.

С мальчиком исчезли две немецкие овчарки. Минетт не понимала, зачем похитителям забирать собак и почему собаки позволили себя забрать. Но так уж вышло. Нечего ломать над этим голову. Совсем нечего. Просто прими факты и двигайся дальше. Делай то, что тебе говорят. Будь полезной. Собаки не были опасны. Минетт и Бобу не о чем было тревожиться из-за укусов. Вообще не о чем. Более того: если они найдут двух немецких овчарок, которые откликаются на клички Дюк и Куини, значит, мальчик где-то поблизости. Однако оставалась вероятность, что похитители сочли собак слишком хлопотными и убили их. Поэтому требовалось осматривать и территорию вокруг каждого дома — в поисках любых признаков того, что на участке недавно что-то зарыли.

Минетт думала, что будет нервничать, входя в чужие дома без приглашения и роясь в чужих вещах. Но во втором, четвёртом и пятом из первых пяти домов, когда никто не откликнулся ни на звонок, ни на стук, она проскользнула внутрь и прошла по комнатам без малейшего ощущения, что делает что-то недопустимое или опасное.

В конце концов, они действовали вместе с властями — как часть новой «группы поддержки» полиции из числа граждан. Они поступали правильно. Это было не опасно, правда. Чёрт побери, это было совсем не опасно. Нечего беспокоиться. Нечего. Вообще нечего. К тому же было чертовски приятно быть полезной .

Пятый дом принадлежал Уолтеру и Луизе Этли, родителям ученика Минетт — Колтера Этли. Колтер был хорошим парнем, хорошим учеником, и Минетт казалось маловероятным, что его мама и папа могут быть как-то связаны с похитителями. Но жизнь маленького мальчика была под угрозой, и это было похоже на то, о чём говорил милый темнокожий полицейский, помощник шерифа Кингман: в наши дни ты просто не можешь быть уверен, кто есть кто и на что люди способны. Нельзя рисковать жизнью малыша, давая поблажку таким, как Уолтер и Луиза Этли, только потому, что думала , будто можешь быть уверена: они хорошие люди.

Пока Минетт просматривала бумаги, взятые со стола в кабинете Уолтера Этли, произошло нечто странное. Сценическим шёпотом, но при этом звонко-ясно, мужской злой голос изверг длинную череду непристойных и богохульных слов — десятки и десятки, — как бред безумца, настолько же отвратительный, насколько бессмысленный. Минетт никогда не слышала ничего настолько первобытно-грубого и жестокого. Казалось, шепчущий должен быть здесь, в кабинете, рядом с ней, — но она была одна.

Когда голос умолк — спустя, возможно, полминуты, — в кабинет вошёл Боб.

— Мин, какого чёрта? Ты это слышала?

— Да. Слышала. Кто-то в доме.

— Тут никого, кроме нас.

Ругательства возобновились — всё тем же сценическим шёпотом, но громче прежнего, — и Минетт поняла: голос был вовсе не в кабинете. Он был у неё в голове.

— Шепчущая комната, — сказала она.

Она никогда прежде не слышала этого выражения, но сразу же поняла, что оно означает, и это её ни удивило, ни напугало. Шепчущая комната позволяла микроволновую связь между такими, как она и Боб, — между прочими, кого сделали полезными. Когда в шепчущей комнате у тебя появлялось что-то важное, чем нужно поделиться, это расходилось ко всем остальным, у кого шепчущая комната была в радиусе двадцати миль, — чтобы их можно было скоординировать для одной цели и чтобы они хорошо работали вместе. Слаженная работа была необходима в этом всё более дисфункциональном мире. Шепчущая комната была инструментом, делающим человека полезнее.

К несчастью, злой и бессвязный мужчина грубо злоупотребил этой чудесной новой службой — этой внутренней системой «Твиттера». Вместо того чтобы сообщить другим что-то полезное, он транслировал безумную, ядовитую тираду. И вместе со словами пришли острые интонации, яростная эмоция. Минетт не только слышала ярость отправителя, но и чувствовала её — его похоть и кровожадную похоть, перенесённые словами, вплетённые в непристойности, так что она ощущала себя грязной и осквернённой. Эти мерзкие слова накатывали повторяющимися, ритмичными приливами, как какое-то свирепое песнопение, нарастая, нарастая и нарастая, пока не обрели мощь григорианского хорала, внезапно становясь громче, настойчивее, — и у Минетт не было способа отключиться, его ярость взрывается у неё в голове.

Потрясённая, она опустилась в офисное кресло, чтобы переждать натиск, но вскоре ей пришлось вцепиться в стол обеими руками, словно стол был выброшенным волной обломком затонувшего корабля — её единственной отчаянной надеждой удержаться над водой в штормовом, валком море. Пошлые залпы ненависти и угроз росли в громкости и скорости, превращались в непрерывную канонаду злобных слов, сплетённых с едкими эмоциями, чуждыми ей, — эмоциями, раскалёнными жестоким желанием, которые выли в ней, как арктический ветер. По мере развития шторма она поняла, что теперь звуки в этой тираде — уже не только слова: появились ещё визг, шипение и пронзительные крики, похожие на плач койотов, загоняющих добычу, — и вместе с этим изменилась природа эмоций, хлынувших в её шепчущую комнату: новая грубость, первобытная, дробяще-терзающая сила, одновременно ужасающая и манящая. Передача отправителя раздулась в яростную декларацию свободы от всех обязательств и всех последствий — в празднование острого удовольствия от насильственного изнасилования, убийства и дикого разрушения всего, что является Иным. Пока эта река чужой эмоции промывала русла её мозга, Минетт ощутила лёгкую тревогу: ей казалось, что внутри неё что-то медленно разъедается — словно этот приток от отправителя был растворителем.

Возле двери в коридор Боб опустился на колени, а затем повалился набок. Он лежал, прижав руки к голове, но в остальном — в позе эмбриона: спина согнута, колени подтянуты к груди, будто он готовится родиться заново.

Минетт утратила способность судить о ходе времени. Длилось ли вторжение в её шепчущую комнату, а значит, и в её разум, минуты или часы — она не могла сказать. Но ощущение, что из неё продолжает вымываться нечто существенное, не исчезало, хотя беспокойство, которое сперва её тревожило, вскоре прошло, и на его месте возникло приятное предвкушение.

Через несколько мгновений после того, как тревога была смыта с Минетт, её Бобби вышел из позы эмбриона — и тогда сделал нечто неожиданное и волнующее.