Ранним утром во вторник Минетт Баттеруорт, учительница английского, позвонила директору школы и сказала, что берёт больничный и что её муж Роберт, преподаватель истории, тоже приболел. Ни Минетт, ни Боб не пропускали работу из-за болезни уже шесть лет.
И врать работодателю у них тоже не было привычкой. Минетт испытывала чувство вины из-за этого обмана, но Боб настаивал: дело того стоит. Их попросили помочь в поисках похищенного мальчика, и правильнее всего — сотрудничать с отчаявшимися властями.
Пока Боб успокаивал Минетт, тихий, тоненький голос внутри неё подтверждал: да, это правильно.
Заместители шерифа не решались искать мальчика в форме и на полицейских машинах: похитители сказали, что убьют бедного ребёнка при первом же признаке того, что к ним подбираются правоохранители. К тому же помощников шерифа было недостаточно, чтобы сделать всю работу. Нужно было привести к присяге надёжных местных и отправить их в долину Боррего вести поиски так, чтобы не всполошить тех, кто схватил драгоценного ребёнка.
Похитители были опасны и наверняка вооружены. Минетт удивлялась, что не боится участвовать в охоте, — более того, её возбуждала предстоящая задача. Милый темнокожий помощник шерифа Кингман сказал ей, что бояться нечего, потому что им с Бобом не придётся сталкиваться с плохими парнями: нужно лишь найти их и позвонить помощникам шерифа.
Минетт любила детей. Своих у неё пока не было. Мысль о том, что ребёнку причиняют вред… приводила её в тошнотворное негодование.
После душа, когда она вышла из кабинки и увидела Боба голым, готовым занять её место под горячей водой, её накрыло внезапным желанием. Секс лучше всего утром, пока день ещё не успел их вымотать. Она обняла его и поцеловала.
Но тут она поняла, как неуместно заниматься любовью, когда от них зависит жизнь пятилетнего ребёнка. Она считала себя человеком несовершенным, но в основе — хорошим; трагедия, пережитая ею, как будто тонко настроила её совесть. Однако до этого утра совесть, по сути, ни разу не заговорила с ней вслух — как сейчас, едва слышным голосом, подтверждая упрямую уверенность Боба, что участвовать в поисках — правильно: Ты знаешь, что нужно делать. Делай то, что нужно делать, — и ты будешь полезна и счастлива.
Словно Боб услышал тот же голос, он молча пошёл в душ.
Полезна. В восемнадцать Минетт была легкомысленной девчонкой, но почти за одну ночь стала серьёзной взрослой. Последние пятнадцать лет её счастье зависело от того, что она так или иначе несла покаяние. Ей нужно было быть полезной. Она зарабатывала на жизнь учительницей, но почти столько же времени тратила на волонтёрство — работала с трудными детьми и с организациями, которые помогали людям с инвалидностью.
На первом курсе колледжа, впервые оказавшись сама по себе, она соскользнула со страховочных верёвок семьи. Она встречалась с парнем по имени Мейс Маки, который учился на первом году магистратуры. Мейсу казалось, что он плох до мозга костей, хотя на самом деле в нём не было никакой нравственной субстанции — ни дурной, ни хорошей, — глубже кожи. Он настолько её возбуждал, что на трёхмесячные каникулы перед вторым курсом она домой не поехала, а сказала родителям, что устроилась на хорошую летнюю работу при университете. Работы не было: был Мейс — из богатой семьи; он взял на себя финансы Минетт, а она — заботу о его ещё более базовых потребностях.
Минетт и её младшая сестра Глинис всегда были близки. Глинис скучала по Минетт. Тем летом, когда ей было шестнадцать, она захотела приехать на неделю. Минетт, считавшая себя утончённой, предвкушала, как покажет младшей сестре свою милую квартиру и взрослого бойфренда. На вторую ночь визита троица возвращалась с концерта дэт-метала, когда оказалось, что невыкопанная утончённость обходится очень дорого. Мейс летел за рулём своего «Мазерати» на таблетках, которые жрал весь день. Минетт не настаивала, чтобы вести самой: он бы разозлился, а злой он был совсем не весел. К тому же и у неё самой слегка шумело в голове — от косяка и от шоколадной водки, которую она потягивала. Мейс угробил «Мазерати». Судьба показала жестокое чувство юмора: он вышел без единой царапины, Минетт сломала палец, а Глинис — единственная невиновная среди них — получила травму позвоночника, которая сделала её парализованной на всю жизнь.
Минетт, чувствовавшая себя прикованной к старомодным мещанским привычкам родителей, обнаружила: цепь заслуженной вины оканчивается огромным якорем и сбросить её не так легко, как буржуазные ценности. Пятнадцать лет спустя она всё ещё тянула эту цепь.
Полезна. После аварии Минетт снова находила счастье лишь тогда, когда была полезной: помогала Глинис, а потом и другим — всегда отдавая больше, чем получала. Теперь она могла быть полезной, помогая властям найти мальчика, которому угрожает опасность.
В спальне, натянув трусики и застёгивая бюстгальтер, Минетт увидела синяк в сгибе правой руки. Диаметром с крышечку от бутылки. И красноватый — воспалённый, припухший. При прикосновении место оказалось болезненным. Она присмотрелась и увидела укол в центре пятна, прямо над веной, — словно у неё брали кровь, хотя этого не было.
Может, укус паука. Паука или ещё какого-нибудь насекомого. Ничего серьёзного. Нечего волноваться. Вообще ничего. Забыть.
Одевшись, она пошла на кухню и включила кофеварку, а пока ждала Боба, прошла по коридору в гостевую спальню — застелить постель. На пороге, уже протянув руку к двери, она вдруг поняла: сейчас никто не гостит.
Озадаченная своей растерянностью, она захлопнула дверь и отвернулась — и почувствовала страшную тягу той самой цепи вины, с её вечным якорем. Что-то было не так. Случилось что-то ужасное. Она должна поступить правильно. Она должна быть полезной. И почему-то… быть полезной в данном случае означало — войти в гостевую спальню.
Она повернулась к двери. Открыла. Комната лежала в темноте, кроме нескольких тонких лезвий света, которыми острое пустынное солнце пробивало жалюзи.
Она переступила порог и застыла в полумраке — напряжённая, не мигая, прислушиваясь. Потом щёлкнула выключателем на стене, и настольная лампа на тумбочке осветила комнату.
Слева постель была разворочена. Значит, кто-то всё-таки провёл здесь ночь.
Сбитая с толку, она сделала ещё шаг, повернулась направо — и увидела в инвалидном кресле мёртвую женщину. О Боже, её лицо. Это было уже не лицо, а рана: изуродованная плоть и раздробленная кость, череп деформирован. Но… не просто женщина, не чужая. Глинис.
Сердце Минетт…
Достав кружку из кухонного шкафа, Минетт вдруг ощутила, как сердце грохочет, будто она пробежала гонку. Она поставила кружку на столешницу, прижала руку к груди и почувствовала систолу этого жизненно важного насоса. Никакой аритмии — только здоровый ритм.
Нахмурившись, она подняла глаза от кружки к дверце шкафа. Она не помнила, чтобы открывала её.
Кухня густо пахла ароматом хорошей ямайской смеси.
Минетт перевела внимание на булькающую кофеварку. Варка почти закончилась: стеклянный кувшин Pyrex был наполнен почти до отметки «восемь чашек».
Обеспокоенная — и не понимая почему, — она пересекла кухню к распашной двери, которая стояла открытой.
Она прошла в столовую, оттуда — в гостиную, и дом показался ей не вполне знакомым, словно его углы и размеры слегка изменились.
На краю коридора она уставилась в дальний конец.
Её несущийся галопом пульс всё не мог найти более спокойный темп.
Продвигаясь по коридору, она чувствовала себя почти невесомой, неумолимо притягиваемой к комнате в конце — словно за её стенами была заключена тяжесть целой планеты.
На полпути к гостевой спальне Минетт накрыла яркая память: «Мазерати» на огромной скорости уходит в занос, зад подпрыгивает на бордюре, машину подбрасывает, она врезается в дуб и отскакивает с жестокостью удара. Встряхнутая, Минетт пробует переднюю пассажирскую дверь — удивляясь, что она всё ещё открывается. Она выходит, ковыляет на несколько шагов от машины, пока не возвращает равновесие, и оборачивается… Задняя правая дверь смята, как картон, вдавлена в заднее сиденье; за перекошенным, лишённым стекла окном лицо Глинис становится белым, как луна, и когда она кричит, у неё изо рта брызжет кровь.
Минетт стояла в коридоре, дрожа и не понимая, почему этот кошмар должен сейчас вернуться к ней с такой графической подробностью.
С ней было что-то не так. Она была не собой — уходила от растерянности к пугающему недоумению.
И всё же она снова шла по коридору. Дверь гостевой спальни. Она открыла её. Вошла в комнату. Щёлкнула выключателем.
Постельное бельё спутано и сползает с матраса. Кто-то спал здесь прошлой ночью.
Другие признаки присутствия — справа от двери: пятна на ковре и мелкий мусор. На густом ковре тёмно-лесного зелёного цвета пятна казались чёрными. Хотя мусор не поддавался опознанию, при одном взгляде на него Минетт стало дурно, и она отвела глаза.
Дверь в гардеробную была приоткрыта. Она обошла пятна, пересекла комнату, распахнула дверцу гардеробной — и обнаружила инвалидное кресло. Женщина в кресле сидела к Минетт спиной, лицом в шкаф; голова завалена вправо. Затылок у женщины был проломлен. Кусок кости черепа болтался на лоскуте кожи и прядях волос.
Минетт это вспомнила — вспомнила, как увидела лицо, которое теперь было от неё отвернуто. Более того: это она сама закатила инвалидное кресло в шкаф.
Сердце Минетт…
Сидя за кухонным столом и обхватив руками кружку горячего кофе, Минетт Баттеруорт почувствовала, как сердцебиение замедляется с галопа до более обычного темпа и перестаёт стучать в грудную кость. Пароксизмальная суправентрикулярная тахикардия — учащение сердцебиения без видимой причины — беспокоила её бабушку, и, возможно, склонность к ней досталась Минетт по наследству. Это состояние не было угрожающим жизни. Желудочковая тахикардия, напротив, могла привести к внезапной остановке сердца и была куда опаснее суправентрикулярной формы, требуя кардиостимулятора. Но бабушке он не понадобился — не понадобится и Минетт.
Она не тревожилась из-за приступа, потому что внутренний голос сказал: ей нечего бояться. Совсем ничего. Ничего. Ничего. Всё будет хорошо, если она сделает себя полезной.
Когда Боб вошёл на кухню — после душа, бритья и уже одетый на день, — он пил кофе стоя.
— Надо выдвигаться, Мин. У нас задание, места, куда нужно заглянуть, люди, с кем надо поговорить. А их, чёрт возьми, будет много.
Поднимаясь из-за стола, Минетт сказала:
— Бедный малыш, наверное, в ужасе. Что за люди похищают беспомощного ребёнка?
— В этой стране куда больше преступности, чем большие шишки в Вашингтоне когда-нибудь признают, — проворчал Боб. — И будет только хуже.
Он вёл их пикап Toyota Tacoma. Ему не нужны были подсказки, куда ехать. Он запомнил задание — что было необычно. У Минетт была отличная память, особенно на стихи, но не у её Бобби. Он был прекрасным учителем, но если она не давала ему письменный список, если просто тараторила пять пунктов, что надо купить на рынке, он забывал один или два. И всё же сейчас он помнил каждую деталь их сложного задания — словно его запрограммировали.
К счастью, им не пришлось заглядывать ни к кому из тех, кто жил в остальных трёх домах на их маленькой улице. Эти люди тоже вызвались помогать в поисках. Они были чертовски хорошими соседями и чертовски хорошими людьми. Думая о том, что все они хотят помочь спасти драгоценного малыша, Минетт наполнялась тёплым чувством общности. Ей почти хотелось плакать.