Заброшенный дом — прибежище для всего, что ползает, шуршит, мечется и извивается; для всего, что устраивает кокон — чтобы превратиться из чего-то ползучего во что-то летающее; для всего, что находит в древесине и жилище, и пищу. Плесень процветает, гниль делает своё дело, и в самых тёмных углах прорастают грибы. Здесь кости мёртвых крыс, перья птиц, залетевших через разбитые окна и сумевших выбраться наружу, — но никаких следов родственников Джейн Хоук.

То, что с дороги казалось конюшней, на деле — курятник с настилами к приподнятым гнёздам для несушек; строение осыпается, а пол — вязкая грязь, устланная мокрыми, заплесневелыми перьями, которые липнут к обуви Эгона Готтфри комьями. Теперь здесь живёт только жирный, отвратительный бледномордый опоссум: он шипит на Готтфри и вынуждает его поспешно выскочить наружу — к едва скрываемому развлечению Руперта Болдуина и Винса Пенна.

В перекошенном сарае — его рёбра жёсткости потрескались и изъедены термитами, рейки стен повело, двери провисли — отсутствуют две панели металлической крыши, вероятно унесённые сильным ветром. В ясный день прямоугольники солнечного света медленно бы вытягивались, а потом сжимались на полу, и тени сдавали бы позиции. Но сейчас, когда надвигающаяся буря сморщивает небо, свет серый и рассеянный, в сговоре с тенями — скрыть чердак и каждый угол.

Слабый свет неважен. Лестница на чердак когда-то могла иметь двадцать перекладин, но сгнило всё, кроме четырёх. Ансел и Клэр не могли залезть туда и спрятаться.

Да и вообще Готтфри не нужно больше света, чтобы понять: никто не укрылся в сарае. От осыпающихся бетонных опор до рассыхающихся стен и металлической крыши, которая теперь дребезжит на крепнущем ветру, — строение так же лишено человеческого присутствия, как любой кратер на Марсе.

Бродя в поисках улик, Винс Пенн изучает пол, который Готтфри уже осматривал.

— Не-а. Свежих следов шин нет. Никаких. Ни масла, ни смазки. Ни капли. Не похоже, чтобы здесь кто-то держал машину — ни недавно, ни даже когда-то давно.

Уорстед — ранчо Хоуков, ранчо Хоуков — конюшни Лонгринов, от Лонгринов — в Киллин, из Киллина — в Хьюстон, из Хьюстона — в Бомонт, из Бомонта — в эту жопу мира…

— Пыль на полу, — говорит Винс Пенн. — Пыль — и как будто миллион микроскопических соломинок. Мы оставляем следы. Оставляем следы и тревожим всю эту труху. Но следов шин — ноль. Пусто. Ничего.

Судья Шейла Дрейпер-Кракстон поставила Готтфри тревожный ультиматум. А Неизвестный Драматург, судя по всему, недоволен тем, как Готтфри пытается интуитивно уловить авторский замысел.

Пока Руперт наблюдает за Винсом примерно так же, как смотрел бы — с жалостью и презрением — на безнадёжные усилия хромой лягушки, которая тяжело тащит себя к пруду, неподражаемый агент Пенн говорит:

— Похоже, Ансел и Клэр сюда не заходили. Ни в сарай, ни в курятник, ни в дом. Они дошли до конца этой дороги и пошли дальше. Свернули в поле. Ушли куда-то ещё. Куда — трудно сказать.

Ничего из этого не реально; всё, кроме разума Готтфри, — иллюзия. Только радикальный философский нигилизм позволяет привести в чувство этот хаотический мир. Ничто не имеет значения. Плыви по течению.

— Да, тут тупик, — говорит Винс. — Слепой переулок. Сплошная стена. Тупик. — Он смотрит на обувь Готтфри. — Эй, Эгон, у тебя ботинки смешные. Руперт, тебе не кажется, что у него ботинки смешные?

Ботинки Готтфри облеплены грязью из курятника.

В этой клеистой массе застряли сотни перьев. Поначалу перья были мокрыми, но с тех пор, как он их «подцепил», они подсохли. Теперь, несмотря на то что разлагаются, они выглядят довольно пушистыми.

И тут Винса осеняет.

— Эй, тапочки-зайчики. Эгон, похоже, ты в грязных тапочках-зайчиках ходишь. Руперт, разве не похоже на тапочки-зайчики?

— Тапочки-зайчики из ада, — говорит Руперт.

Готтфри выхватывает пистолет, убивает Винса одним выстрелом и тратит два патрона на Руперта Болдуина, который никогда не отличался быстрым выхватом.

Готтфри не чувствует никакого неодобрения со стороны Неизвестного Драматурга. Нужна жестокость. Сценарий требует крови. На сцену выходит более агрессивный Эгон Готтфри.

— Галстук-боло — идиотизм, — говорит он трупу Руперта.

Убрав оружие в кобуру, он, как может, вытирает ботинки об одежду мёртвых.

Когда он выходит из сарая, опускающееся серое небо напоминает ему кору больших полушарий человеческого мозга — изрезанную бороздами и мягко сложенную. В этих бороздах тучи чернеют, словно небо — это мозг мира, размышляющий о более мрачных намерениях.

Он идёт по твёрдой дороге между полями сорняков, которые заметно повлияли на перемены в его характере, — к машинам, припаркованным у шоссе.

Из тюнингованного Jeep Wrangler он забирает ноутбук Руперта Болдуина и перекладывает в Rhino GX.

Когда он садится за руль своего люксового внедорожника, по слежавшемуся небу прокатывается первый гром — не резкий удар, а мягкое, протяжное ворчание, которому не предшествует видимая молния. Буря ещё не началась, но она близко.

Готтфри заводит двигатель, разворачивается и едет обратно — к далёкому Бомонту.

Способ найти родственников Джейн Хоук всё ещё есть. В конце концов, они не призраки — хотя ему хотелось бы сделать их такими.

К нему приходит новое понимание: оказывается, он и не должен был пробиваться через сцены своей пьесы в окружении свиты, состоящей из таких, как Дженис Дерн и Крис Робертс, братья Лобо и Руперт Болдуин, — и уж тем более рядом с таким нелепым экземпляром, как Винс Пенн. Ему предназначено быть знаковым одиночкой — и это логично, раз он единственный реальный человек в этой истории, а значит, он и должен быть в её центре. От него ждут, что он станет героем — высоким и сильным, как Грязный Гарри или Шейн, — непреклонным защитником революции, который не терпит дерьма и не берёт пленных. Впервые за долгое время он чувствует, что действует в унисон с автором пьесы.

Он подозревает: в безумной погоне от Уорстеда до Бомонта и дальше, отвлекаясь на свою так называемую команду — больше мешавшую, чем помогавшую, — он упустил какую-то улику. Теперь, когда он один, он сможет видеть события ясно, развеять, так сказать, туман войны — и превратить заносчивых родственников Джейн либо в обращённых, либо в мёртвых.