Скромный дом в пустыне, которому теперь, кажется, впору стонать под тяжестью случайного, ужасного величия, дарованного ему кошмаром и трагедией; комнаты, получившие новое измерение из-за угрозы будущему человечества, которая здесь стала зримой…

Картер Джерген стоит в присутствии зверя. В воздухе — запах крови и мочи. Окно кабинета закрыто портьерами. Светится лишь настольная лампа. Обычные тени будто бы пульсируют угрозой.

Главная спальня и домашний офис Руни Корригана отделены другим коридором, не тем, который соединяет гостиную с кухней. В офисе агенты Министерства внутренней безопасности — Соломон и Таратуччи — стерегут семнадцатилетнего Рэмзи, который сидит в кресле у стола.

Запястья подростка стянуты пластиковыми стяжками к подлокотникам, щиколотки — к центральной стойке, от которой расходятся пять ножек на колёсиках. В свете того, что натворил этот мальчишка, стяжки сочли недостаточной мерой. Верёвка дважды обхватывает ему грудь и туго завязана позади спинки. Точно так же верёвка дважды перехватывает ему бёдра и фиксирует к сиденью.

Рэмзи обвис в путах, глаза закрыты, подбородок на груди. Он выглядит спящим — словно четыре зверских убийства его просто вымотали. Крупный экземпляр: материал для футбольного лайнбекера.

Светлые волосы обесцвечены разлитой чужой жизнью, жёсткие, свалявшиеся, торчат колом. Лицо забрызгано. Одежда в полосах. Руки, лежащие на подлокотниках, покрыты мрамором запёкшейся крови; складки на костяшках пальцев потемнели от корок.

Таратуччи, похожий на человека, который переквалифицировался из мафиозной «мышцы», сидит в кресле примерно в пяти футах от Рэмзи. Пистолет у него на бедре — и уже в руке, наготове.

Соломон одет лучше Таратуччи: приличный костюм, белая рубашка на заказ и «клубный» галстук. Волосы у него отступили и у висков поседели; черты — патрицианские; когда он поднимается со стула, осанка у него — как шомпол; манера — как у культурного адвоката из солидной конторы, ведущей дела ещё с 1800-х.

— Почему этот сорвавшийся кусок мяса всё ещё жив? — спрашивает Рэдли Дюбоз. — Почему вы не сделали его таким же мёртвым, как четверых на кухне?

Соломон старается изложить факты бесстрастной, юридически выверенной скороговоркой.

— Для инъекции мы усадили семью Корриганов на кухонные стулья. Новейшая итерация нановолокна закрепилась у миссис Корриган за три часа сорок минут. Финальный имплант закрепился примерно за четыре часа десять минут. Последним был Рэмзи Корриган. — Соломон бросает взгляд на юношу в кресле. — Все они отреагировали на фразу: «Ты видишь красную королеву?» Мы провели обычные контрольные тесты. Они были полностью обращёнными.

Изначально фраза, которая «доставала» до сознания обращённого и вынуждала его подчиняться, была: «Сыграй со мной в „Маньчжура“» — отсылка к классическому роману о контроле над разумом, «Маньчжурский кандидат» Ричарда Кондона, опубликованному в 1959 году. После того как Джейн Хоук узнала силу этих четырёх слов и смогла заставлять обращённых выполнять её приказы, фразу заменили на «Дядя Айра — не дядя Айра» — строку из романа Джека Финни 1955 года «Вторжение похитителей тел» . Хоук, эта проблемная сучка, выучила и это тоже — что потребовало перепрограммировать шестнадцать тысяч обращённых ещё одной фразой: «Ты видишь красную королеву?» Эта, как и первая, взята из романа Кондона, где промытого убийцу, Рэймонда Шоу, «включал» вид дамы бубен всякий раз, когда ему велели сыграть партию в пасьянс.

— Со всех четверых мы сняли фиксацию, — продолжил Соломон. — Мы объяснили им, как искать Трэвиса Хоука, какова их роль. Мы почти закончили, когда… — Он снова смотрит на подростка, и на этот раз — с явной дрожью. — Рэмзи прижимает кулаки к голове и кричит. Я никогда не слышал такого крика — будто его одновременно раздавили боль, ярость и ужас. Он начал яростно трястись и кричать ещё громче. С имплантом мозга было что-то не так.

Соломон уже не способен удержать отстранённость. Тонкая дрожь приходит и уходит в его голосе. Порой он делает паузу, прежде чем может продолжить.

— Кирк Грейнджер, один из наших… тот, что мёртв на кухне… бросается удержать Рэмзи, чтобы пацан себе не навредил, наклоняется над ним со свежими стяжками. Рэмзи орёт длинной очередью такой похабщины, какую ты услышишь разве что в самом жестоком отделении тюрьмы для невменяемых — и не связной, просто злобной, гнилой. Он вырывается из кресла. Он кусает… кусает лицо Кирка… кусает сильно. Так быстро — змеино-мгновенно. Он рвёт Кирку лицо, горло. Он выдирает сонную — может, яремную. Я не видел, как он вырвал глаза. Кирк — парень с боевыми искусствами… но он ослеп, а потом умер: его сняли за пять секунд. Рэмзи перемахивает через стол, выбивает отца со стула, топчет ему горло, хватает с подставки тесак, размахивает. Вот это сила. И всё это — через десять секунд после того, как он впервые сорвался.

Дюбоз возвращается к своему неотвеченному вопросу:

— Почему у этого сукиного сына не пять пуль в башке?

Не отводя глаз от Рэмзи, Таратуччи говорит со своего места:

— Не будь придурком. Видишь все пулевые дырки в кухонных шкафах, в стенах? Он носится как летучая мышь из ада — настолько быстро. Ты не попадёшь в то, что не станет мишенью.

Соломон говорит:

— Брат мёртв, мать бежит. Он хочет её больше, чем нас, — возможно, изнасиловать, прежде чем убьёт. Свою собственную мать. Хаос. Но когда мы колем целый дом, мы берём с собой «Тэйзер» XREP двенадцатого калибра — на случай реального сопротивления. Так что я всадил ему заряд в спину, пока он на веранде рвал на ней одежду.

— Он был настолько не в себе, — говорит Таратуччи, — что не понимал, кто она.

— Она уже была мёртвая, — говорит Соломон. — Когда он догнал её и стащил вниз, он сломал ей шею.

Глядя на Рэмзи Корригана, Дюбоз рассуждает:

— Он знал — он мог чувствовать , — что у него глубоко в голове сидит что-то, что его порабощает. Программа контроля пыталась задавить его страх — может, надавила слишком сильно, выжгла какие-то нейроны; может, само нановолокно дало тяжёлый сбой — как угодно — и просто загнало его ужас в форсаж, запустив скоростной психологический развал. Психика распалась, как сахарное кружево. Личность растворилась. Шенек говорил: такое может случиться — редко, — но он надеялся, что коллапс закончится кататонией или слабой физической и умственной бессвязностью. Он не думал, что обращённый, повреждённый вот так, вместо этого провалится до самого дна — сквозь запретную дверь.

— Ну надо же, — говорит Джерген. — Вот ещё одна штука, которой ты никогда не делился. Какая дверь? Почему запретная?

— Шенек говорил, что природа — это про изменение, поступательное изменение, она всегда уточняет свои создания. Конечно, никому из нас невозможно «откатиться» — через какую-нибудь генетическую катастрофу — к прежней физической форме в эволюционной цепи. Нельзя лечь спать человеком, а проснуться обезьяной. Шенек говорил: то же верно и для нашего психологического состояния. Если история всей жизни — от первой ящерицы и дальше — похожа на цепь призраков в нашем геноме, природа не позволит «преследовать» нас назад, к примитивному сознанию, из-за любой травмы. Природа встроила в нашу психику запретную дверь, навсегда запертую от прошлого вида, — и никакое событие не может её открыть.

— Или Шенек ошибался, — говорит Джерген. — И вот тогда… привет, рептильное сознание.

— Мне понадобились все пять зарядов из «Тэйзер» XREP, — признаётся Соломон, — просто чтобы держать Рэмзи выведенным из строя достаточно долго, чтобы Таратуччи и Деймон Эйнсли снова его связали.

Дюбоз качает головой:

— Надо было его убить. Выкатим урода наружу и потренируемся по мишеням.

— Нельзя, — заявляет Соломон. — Главная лаборатория в Менло-Парке хочет изучить его — понять, почему произошёл срыв.

— Везите монстра на беседу, — говорит Джерген. — Что тут может пойти не так?

Соломон говорит:

— Они присылают медэвак-вертолёт и группу крепких ребят из «чёрных операций» ЦРУ — загрузить его и доставить туда.

— Под седативом?

— Они не хотят седатив — на случай, если он вызовет дальнейшую дезинтеграцию. Они хотят изучать его таким, каков он есть.

— Сколько этих ребят? — спрашивает Дюбоз.

— Сказали: четверых. Я хочу шестерых. Они считают, что и четверо — слишком много.

Если Рэмзи Корриган спал — теперь он просыпается. Он поднимает голову, и она медленно поворачивается слева направо, справа налево — как башня танка, когда наводчик ищет цель. Он фиксируется на Джергене.

В глазах этого человека нет ничего нечеловеческого — но ярость его внимания делает взгляд более плотным, чем любой, с каким Джерген сталкивался прежде. Возможно, из-за чудовищной бойни на кухне; из-за того, что Рэмзи сидит здесь в чужой крови и в собственной моче — и выглядит пугающе спокойным, даже уверенным, несмотря на то что надёжно связан, от его взгляда Джергена пробирает холод. Хотя путы удерживают его, он производит впечатление туго свернувшейся пружины, готовой ударить.

— Убейте его сейчас, — предупреждает Джерген.

— Согласен, — говорит Соломон. — Хотел бы я это сделать. Но теперь… приказ перевезти его в Менло-Парк исходит от Центрального комитета — через регионального командира, от руководителя нашей ячейки. Любой, кто нажмёт на спуск в Рэмзи, будет признан предателем революции. Последствия… ну, вы знаете последствия.