Гостиная в доме Корригана обставлена ради комфорта: глубокий диван без какого-либо определённого стиля и три массивных кресла-реклайнера — всё развёрнуто к телевизору с большим экраном. В остальном же декор выдержан в морской теме. Репродукции кораблей под парусами — и в штиль, и в шторм — того качества, какого крупные гостиничные сети закупают тысячами. Основание одной лампы облицовано художественно уложенными ракушками; другая украшена фарфоровой русалкой, а сверху — расписной абажур, по которому резвятся морские свиньи.

Кто-то в этом пустынном доме тоскует по романтике моря.

Молодой агент Министерства внутренней безопасности, чьего имени Картер Джерген не знает — один из аркадийского подкрепления, хлынувшего в долину за последние тридцать шесть часов, — сидит на краешке одного из кресел. Он курит, стряхивая пепел в раковину конха; руки у него дрожат, будто он парализованный пенсионер.

Рэдли Дюбоз говорит:

— Гарри, да?

— Да, — отвечает агент. — Гарри Оливер.

— По телефону ты назвал это бойней. А по мне это выглядит как «Мэйберри, США».

Дрожь старит голос Гарри в такт дрожащим рукам.

— Кухня… заднее крыльцо. Там…

Проходя сквозь крышу и стены дома, звук ветряков здесь не такой, как снаружи — не как огромные мечи, рассекающие воздух, а скорее низкий, ритмичный гул. Для Джергена он звучит так, будто на чердаке поселился улей: кишащая масса занята — откладывает воск, делает мёд и варит сильнодействующий яд, чтобы обеспечить смертельный укус.

Он следует за Дюбозом в сумрачный коридор, где в потолочном светильнике перегорела одна из двух лампочек. За открытыми дверями по обе стороны комнаты едва угадываются — свет сочится по краям задёрнутых штор. На стенах между дверями волны перекатываются без движения, и бурные небеса штормят без звука.

Первая жертва — сразу за порогом кухни. Удостоверение Министерства внутренней безопасности приколото к нагрудному карману пиджака. Он лежит на спине. Лицо разорвано и вмято, изборождено несколькими укусами. Безглазый, как Самсон в Газе.

Отец, Руни Корриган, лежит справа от обеденного стола на хромированных ножках со столешницей из жёлтого Formica. Он тоже лицом вверх, хотя голова и тело не соединены.

Дюбоз осторожно ступает, чтобы не наступить в биологический мусор, размазанный по полу, и Джерген с такой же осторожностью следует за ним.

Младший из двух сыновей-подростков Руни распластан дальше за столом. Состояние трупа так ужасно, что Джергену приходится отвернуться.

— Это оставшийся сын, — говорит Дюбоз, — у которого и случился психологический коллапс. Его зовут Рэмзи. От древнеанглийского — «баран». Иронично, а? Когда-то он, может, и был ягнёнком, но больше — нет.

Мать пыталась бежать. Она успела выйти через заднюю дверь — на веранду с сеткой.

Блузку сорвали. Бюстгальтер разодрали. Лицо перекошено ужасом. Губы жестоко искусаны, рот открыт в беззвучном крике. Широко распахнутые глаза говорят о том, что последним она увидела нечто более чудовищное, чем надвигающаяся смерть. Шея сломана.

Здесь, на веранде с сеткой, звук ветряков уже другой. Тонкая сетка, которая не пускает летающих насекомых, одновременно отсеивает и режущий мечами шум— так что веранда кажется перевалочной станцией между жизнью и загробьем, где толпа голосов духов тихо шепчет тайны о том, что лежит по ту сторону смерти.

Дюбоз говорит:

— Пойдём посмотрим на Рэмзи.