Словно прочитав неодобрение на лице Джейн, Ферранте Эскобар сказал:

— Мы продаём только богатым, респектабельным клиентам, которым нужна защита во всё более опасном мире. Они не хотят рисковать: если о наличии оружия станет известно, его могут конфисковать при каком-нибудь кризисе, когда введут военное положение. У многих большие службы безопасности, они покупают оптом, но мы не продаём тем, кто может перепродать.

Его самооправдания были самообманом, но Джейн не могла позволить себе оттолкнуть Ферранте Эскобара. Сегодня днём она должна быть в долине Боррего. Эта операция уже потребовала больше времени, чем ей хотелось бы. Дальнейшая задержка была немыслима.

И всё же, вместо того чтобы отреагировать на его заявление, что он не примет у неё денег и хочет за пистолет чего-то другого, она снова спросила:

— Сколько?

Тревога исказила его лицо.

— Мир лжи — и всегда таким был. Мы живём во время куда больших обманов, чем в прошлые века. Столько из того, что нам говорят, что мы видим по телевизору, что читаем в газетах или в интернете, придумано, чтобы скрыть правду, защитить злодеев, увеличить власть тех, у кого и так власти больше, чем у всех королей истории, вместе взятых.

— Не спорю, — сказала она. — Но какое это имеет отношение к цене пистолета?

Он оживился, заговорил быстро. Раньше он не мог выдержать её взгляда дольше мгновения. Теперь не мог отвести глаз.

— Они утверждают, что вы — настоящий монстр. Без единого искупительного качества. Такая опасная, жестокая, исполненная ненависти. Но на деле они просто делают вас такой же нереальной, как суперзлодей в каком-нибудь плохом фильме про Бэтмена. По всему интернету они обсуждают, какой вы на самом деле можете быть. Они думают, вы знаете нечто такое, что могло бы свалить многих влиятельных людей.

Ферранте продолжал встречать её взгляд, но манера изменилась. Он прижал правую ладонь к сердцу, левую — поверх правой, словно сердце должно было колотиться так сильно и так быстро, что его приходилось удерживать давлением. Вместе с этой странной позой изменился и голос. Он говорил уже не так быстро и не так громко, как прежде, и появился новый оттенок, которому она не сразу нашла имя.

— Они говорят: может быть, у вас есть доказательства чего-то большого. Но вы не можете найти способ использовать их или вынести на публику. Потому что теперь всё так прогнило. Потому что вам приходится бежать изо всех сил просто чтобы остаться в живых.

Когда он замолчал, Джейн спросила:

— А что думаете вы ?

Тревога сошла с его лица, сменившись нежностью.

— Я думаю, вы — правда в море лжи. В Лувре, в Париже, есть картина. У меня есть её репродукция. Она изображена в доспехах в тот день, когда Карл VII был коронован на престол Франции.

— Нет, — сказала Джейн.

— Вы ничуть не похожи на неё, но и вы тоже в доспехах.

Потрясённая тем, что теперь поняла: это благоговение Ферранте, она сказала:

— Я ничуть на неё не похожа. Бог говорил с Жанной д’Арк — или она думала, что говорил. Со мной Он никогда не говорил. Я ввязалась во всё это по эгоистичным причинам: восстановить доброе имя мужа, спасти жизнь сыну. Если это выросло во что-то большее, чем это, — я никогда этого не хотела. Я не создана, чтобы нести такую тяжесть. Я не могу спасти целую чёртову страну. Я могу умереть завтра. Скорее всего, я и умру. Я устала, я одинока, мне страшно — и я не питаю иллюзий, будто Бог или какой-нибудь ангел-хранитель убережёт меня от пули в голову, если ублюдок, который нажмёт на спуск, умеет целиться.

Руки Ферранте, прижатые к сердцу, выглядели мелодраматично и глупо, но уважение, с которым он к ней относился, было искренним и ничуть не уменьшилось из-за её отказа быть тем, кем он её вообразил. Он сказал:

— Если бы я был там, в пятнадцатом веке, на коронации Карла VII, я попросил бы у неё то, о чём прошу у вас, — единственное, чего я хочу от вас.

— Ферранте, послушайте, я не могу изображать то, чем не являюсь. Я не святая в процессе становления. То, что я сделала . Чёрт возьми, послушайте, я плохо умею притворяться. Я обеими ногами в грязи реальности. Я тащусь отсюда туда, оттуда сюда. Я не летаю. Я ошибаюсь. Обеими ногами — в грязи и крови .

Его это не остановило.

— Всё, чего я хочу, — ваше благословение. Коснитесь моей головы и благословите мою жизнь.

Если бы она сделала, как он просит, просто из доброты, не питая иллюзий, что её благословение имеет силу, Ферранте всё равно принял бы это как освящение своего сердца, как оправдание своей жизни. Зная, какую ложную ценность он этому придаст, — если она всё же сделает, как он хочет, — она в какой-то мере станет обманщицей. И всё же ей следовало сделать это. Сделать ради Трэвиса, чтобы не рисковать недовольством этого человека. В конце концов, ради Трэвиса она убила бы, солгала бы, совершила бы любой грех, лишь бы спасти его. Значит, она должна бы суметь — хотя бы на мгновение — притвориться проводником божественной благодати. И всё-таки она не могла ни подойти к нему, ни заставить себя произнести благословение. Она не понимала своей нерешительности и не могла назвать ту конкретную трещину в себе, которая и привела к этому тупику.

Она посмотрела мимо Ферранте на четыре гротескные картины и вспомнила, что говорил Энрике: Он странная утка… Помешан на крови. Встретитесь с ним — сами увидите.

Да, но оказалось, что Ферранте Эскобара завораживает не кровь насилия, мести и ненависти, а кровь жертвы — сама идея искупления через страдание. В какой-то степени это была навязчивость, которую Джейн, обеими ногами стоя в житейской грязи, могла понять.

Её взгляд скользнул от картин к акриловому постаменту на столе, на котором стояла щетинистая скульптура, показавшаяся ей странной и абстрактной, когда она впервые её заметила. Теперь она поняла: это были искусно сплетённые ежевичные плети, сложенные в терновый венец.

Если по какой-то причине она не могла заставить себя дать ему то, чего он хотел, она могла дать ему альтернативу, которая, возможно, не оставит его в отчуждении. Она подошла к столу и — не правой, «пистолетной» рукой, а левой — крепко сжала скульптуру и подняла её с подставки, стиснула. Она сжала зубы, чтобы не выдать боли, и на мгновение встретилась с ним глазами, прежде чем вернуть скульптуру на акрил.

Шипы в десятке мест вдавили ей кожу, но кровь выступила лишь крошечными цветками: в трёх точках на двух пальцах и из четырёх уколов на ладони.

Ферранте Эскобар долго смотрел на её руку, лицо его было торжественным, тёмные глаза — непроницаемыми. Не сказав ни слова, он поднял коробку с пистолетом, подошёл к двери, провёл её по коридору в клиентскую комнату и оставил там с новым оружием.

К клиентской примыкал туалет. Она включила воду, выдавила мыло из дозатора и вымыла руки. Вытерев их, она сжала левый кулак вокруг комка бумажных полотенец, прижимая, чтобы уколы перестали кровоточить.

Она подумала: станет ли Ферранте вытирать капли крови с пола своего кабинета и коридора — и что он может сделать с тряпкой, которая их впитала. Она решила, что предпочла бы не знать.

Снова в клиентской комнате она села на диван. Посмотрела на коробку с пистолетом. Подняла голову и уставилась на матовые окна, такие же высокие, как в кабинете Ферранте, и подумала о том, какой странной стала её жизнь и сколько в ней теперь мгновений, наполненных таинственным смыслом, который навсегда останется вне её способности к толкованию.