Картер Джерген с первого взгляда находит это место отвратительным. На пассажирском сиденье VeloCiRaptor’а его передёргивает от холодного отвращения. Руни Корриган, важная шишка общества песчаных присосок, поддерживает небольшой углеродный след тем, что вырабатывает электричество сам. Самые заметные сооружения на его участке — две ветряные мельницы высотой футов в шестьдесят—семьдесят. Это не те живописные каменные мельницы с огромными полотняными парусами, которые видишь в Голландии, а уродливые стальные конструкции — треноги, напоминающие марсианские машины смерти из « Войны миров» .

Одноэтажный дом с зелёной штукатуркой — где и произошёл «крокодилий инцидент», что бы он ни значил, — может похвастаться крышей, целиком покрытой солнечными панелями, и стоит на нескольких акрах бледной, песчаной земли, где нет даже простейшего «ландшафта» из камней и кактусов. Единственное свидетельство того, что на этой планете вообще бывает растительность, — три чахлые королевские пальмы, у которых бурых листьев больше, чем зелёных, и перекошенное оливковое дерево, высохшее так давно, что его выбеленные, безлистные ветви и содранная непогодой кора могли бы сойти за авангардную скульптуру, скрученную проволокой из костей и ломких волос мёртвых людей.

Длинный, неасфальтированный подъезд обозначен лишь двумя параллельными линиями камней, выложенных по краям.

Возле дома припаркованы два чёрных Jeep Cherokee.

Дюбоз тормозит и останавливается ярдах в пятидесяти от этих машин, мрачно глядит на дом и говорит:

— Я называю это крокодильим инцидентом. Он называл это «возможным утверждением и триумфом рептильного сознания». Есть, скажем, один шанс на десять тысяч, что обращённый может пережить катастрофический психический срыв после того, как активируется механизм контроля.

Джерген хмурится.

— Никогда о таком не слышал. Это кто сказал?

— Гений, который изобрёл наноимпланты.

— Бертольд Шенек умер.

— Я не утверждаю, что он говорил со мной на спиритическом сеансе. Он беспокоился об этом с первого дня. Он предвидел два вида психотических срывов.

— Откуда ты это знаешь, а я — нет?

— Я знал одну, которая знала великого человека. Ингу Шенек.

— Его жену?

— До Шенека и ещё некоторое время после того, как она вышла за него, у нас с ней было это самое .

Джерген хочет отвергнуть очевидный смысл этих слов — это самое .

— Но она… она была потрясающая.

— Горячая, — говорит Дюбоз. — Куда моложе Шенека и такая горячая, что прямо термоядерная. И ненасытная. Я измотался.

Картер Джерген не наивен. Он не верит, что у жизни есть какой-то высокий смысл. Он не верит в добро и зло. Он не видит ничего в чёрно-белых тонах — только в бесчисленных оттенках серого. Он не верит, что жизнь, общество и правосудие справедливы — или вообще когда-нибудь смогут быть. Он не верит, что они должны быть справедливы. Справедливость неестественна; в природе её не увидишь. Он верит во власть. Те, у кого есть желание и воля захватить власть, лучше всех подходят для того, чтобы формировать будущее.

Но до чего же это несправедливо , что какой-то деревенский кретин, который наверняка попал в Принстон по стипендии, добытой мошенничеством, который за завтраком сворачивает две полоски бекона в толстую конфету из свиного жира и суёт её в рот пальцами, который не понял бы, какой вилкой есть рыбную закуску, даже если бы дворецкий в раздражении выхватил её со стола и воткнул ему в лицо , — до чего же несправедливо, что такой человек мог иметь женщину вроде Инги Шенек.

Джерген говорит:

— Я восхищался её грацией, её стилем, её вкусом…

Дюбоз кивает.

— Именно поэтому её и тянуло ко мне.

— Ты мне никогда об этом не рассказывал.

— Я не говорю о своих дамах. Джентльмен всегда сдержан.

— Сдержан? Ты только что сказал, что она была ненасытная.

Дюбоз озадаченно посмотрел на него.

— Она умерла. Так что тут скрывать, когда её уже упаковали в гроб?

На мгновение Джерген молча смотрит на ветряные мельницы, нависающие за домом: их огромные лопасти режут воздух и, вероятно, немалое количество птиц в любые сутки из двадцати четырёх часов. Солнце вспыхивает бликами на солнечных панелях. Штукатурка — мерзотно-жёлто-зелёного оттенка. Дворняга неопределённых кровей бредёт на подъезд перед ними, присаживается и наваливает кучу.

— Я в аду, — говорит Джерген. — Я не верю в ад, но что это такое… — он проводит рукой по виду перед ними, где собака гадит перед домом, который, судя по всему, построен из её прежних испражнений, — …что это, если не ад?

Дюбоз наклоняет голову и приподнимает бровь.

— Ты что, драму мне тут устраиваешь? В нашей работе мы не можем позволить себе экзистенциальную тоску. Мой совет: не смотри эти исторические драмы на PBS — они только трусы тебе в узел завязывают. Не смотри — и будешь счастлив. Я хочу, чтобы ты был счастлив, друг мой.

— Comme vous êtes gentil! — с сарказмом выдавливает Джерген лесть и благодарность. — Vous êtes trop aimable! Merci infiniment!

Дюбоз вздыхает и качает головой.

— De rien, mademoiselle.

Поражённый этим откровением, Джерген говорит:

— Ты говоришь по-французски?

— А медведи в лесу срут? — Дюбоз кладёт руку Джергену на плечо. — Дружище, успокойся. Если тебя так выбешивает один только вид этого места снаружи, ты не справишься с тем, что внутри.

Стерпев руку на плече, потому что она будет там лишь мгновение, Картер Джерген говорит:

— Да? А что внутри?

— Мертвецы.

— Я видел полно мертвецов. Некоторые из них — моих рук дело.

— Да, но эти умерли некрасиво.