Из Палм-Спрингс к Ранчо-Мираж, через Индиан-Уэллс, мимо Ла-Кинты — Джейн Хоук едет по миру песчаных ловушек и водных преград, где в шести городках верхней долины — больше сотни первоклассных полей для гольфа, но времени на праздность нет: теперь она живёт ради одной цели, одной задачи, в которой не имеет права провалиться…

Индио меньше походил на курорт — это был центр промышленности и компаний, обслуживающих фермеров. Многое здесь выглядело пыльным, выветренным, усталым — на самом краю разлома Сан-Андреас.

Ферранте Эскобар, племянник Энрике де Сото, держал легальный бизнес — тюнинг лимузинов, люксовых внедорожников и прочих машин для богатых клиентов — на огороженной и закрытой территории в четыре акра в промышленной зоне. Охраняемая проходная и строгая безопасность были нужны не столько из-за стоимости автопарка, сколько из-за нелегальной торговли оружием, которую вели из тайного подвала под одним из трёх больших зданий из бетонных блоков и гофрированного металла, где машины перебирали заново.

Рабочие начинали в семь. Джейн приехала вскоре после этого — в каштановом парике с короткой стрижкой и в бутафорских очках в чёрной оправе; её голубые глаза стали карими благодаря контактным линзам. Она сказала охраннику:

— Элинор Дэшвуд, к мистеру Эскобару, — и показала калифорнийские водительские права.

Охранник направил её к третьему зданию. К тому времени, как она припарковала «Эксплорер», Ферранте уже вышел её встретить.

Стройный, привлекательный, аккуратно подстриженный, он двигался легко и держался прямо, как матадор. Он стоял там, где тень от здания и утреннее солнце вместе чертили на асфальте границу его территории. Его мягкий, музыкальный голос совпадал с улыбкой:

— Я так рад познакомиться. Так рад.

В нём было что-то мальчишеское — чисто вымытая, широко раскрытая невинность, которая никак не вязалась со второй карьерой торговца оружием. Ему было чуть за тридцать; он слишком молод, чтобы выстроить столь успешное дело. Но, разумеется, стартовый капитал ему подкинул дядя Рики.

Он знал, кто она на самом деле. Между ним и Энрике секретов не было.

Джейн сказала:

— Я ценю риск, на который вы идёте, разрешая мне собрать эту штуку здесь. Я благодарна.

Он кивнул. В этом кивке было что-то застенчивое — некая почтительность в том, как он стоял, и осторожность во взгляде: будто он одновременно и стремился к ней, и отступал.

Рукопожатие у него было крепким. Но когда она встретилась с ним глазами, он тут же отвёл взгляд.

— Машины от моего дяди будут здесь к одиннадцати. А пока у нас есть удобная клиентская комната. Кофе. Пончики. Телевизор.

— Рики сказал вам, что мне ещё нужен пистолет? — Ей нравилось всегда иметь два. От того, которым она в воскресенье защищалась в Тахо, она избавилась, потому что его можно было связать со смертью одного из крупных аркадийцев. — Heckler & Koch Compact .45?

— Да. Да, конечно. Хотите это устроить прямо сейчас?

— Лучше отделаться сразу. Потом у меня будет много дел.

— Тогда, пожалуйста, идёмте.

Она взяла из машины свою сумку. Теперь в ней лежала пачка на сто двадцать тысяч долларов для Энрике де Сото и ещё девяносто тысяч сверху.

Ферранте провёл её из солнца в тень.

Когда они вошли в коридор, он сказал:

— Это здание предназначено для хранения запчастей, расходников и для моего офиса.

Его святилище было, пожалуй, футов тридцать квадратных, с потолком в четырнадцать футов. Окна из матового стекла начинались в десяти футах от пола — словно ради приватности даже от дронов. Когда он закрыл дверь, электронный замок с громким клац задвинул засов.

Джейн заметила ещё две двери: возможно, одна вела в туалет, а другая — прямо наружу.

В комнате стояла лаконичная современная мебель — тик, сталь, стекло, чёрная кожаная обивка — всё безупречно чистое, блестящее. Весь интерьер выдержан в одном стиле, за исключением необычной щетинистой скульптуры на его столе, установленной на акриловой подставке, и четырёх тревожных картин размером четыре на четыре фута, которые складывались на стене в один гигантский «арт-блок».

На каждой картине был изображён человеческий сердечный орган в реалистичной детализации: блестящая мышца написана столь любовно, что Джейн казалось — она почти видит, как сердце сжимается и расширяется. Из трёх сердец капала кровь, а из четвёртого била густой струёй. Каждый орган был «украшен» разными отсечёнными венами и артериями: аорта, верхняя полая вена, нисходящая аорта, лёгочная артерия, нижняя полая вена… И каждое сердце было опоясано и жестоко пронзено плетёным поясом из колючих ежевичных плетей.

Энрике говорил, что его племянник набожен. Эти изображения были священным сердцем Христа, но не в привычном виде. Избыточная детализация и щедрая, роскошная кровавость казались насмешкой над темой, хотя если Ферранте и вправду набожен, о насмешке не могло быть и речи.

— Что вы думаете о работе художника? — спросил Ферранте.

— Впечатляет, — сказала она.

— Да. Именно.

— Смело.

— Некоторые не понимают.

— Красочно, — сказала она.

— Если не понимают — я им не проповедую.

— Это мудро.

Как и прежде, он застенчиво взглянул на неё искоса, кивнул — и снова перевёл внимание на картины.

— Каждый раз, когда я на них смотрю, я глубоко тронут, вдохновлён, оправдан.

Последнее слово было странным — и потому самым значимым. Джейн не могла придумать другого смысла: по его логике, его набожность оправдывала или извиняла его преступную деятельность. Дядя Рики был не единственным родственником, кто действовал по ту сторону закона. Парень родился в преступной семье — в некотором смысле; возможно, он считал себя обязанным продолжать традицию.

Пока она смотрела, как Ферранте улыбается, кивает и разглядывает эти жуткие сердца, ей пришла в голову ещё одна возможность. Рики говорил, что племянник ходит на мессу каждый день и «читает розарий, как какая-нибудь старая абуэла , которая носит мантилью даже в душе». Если Ферранте полагает, что набожность — достаточное покаяние, позволяющее ему наживаться на нелегальной продаже оружия, он может верить, что она оправдывает и худшие преступления.

Например — изнасилование и убийство.

Эта мысль не была признаком буйной паранойи. Это было лишь следствием её опыта.

За время службы в Бюро Джейн поймала серийного убийцу — Дж. Дж. Кратчфилда, — который настаивал, что творит дело Господне, убивая сексуально распущенных девочек-подростков, которые развратили бы мальчишек-подростков, если бы он их не остановил. Так он, по его словам, спасал и мальчиков, и девочек от проклятия. Он хранил глаза своих жертв в банках, уверенный — или, во всяком случае, утверждавший, — что в миг смерти каждая девочка увидела Бога. Для Дж. Дж. эти глаза были священными реликвиями. Однако ему было трудно объяснить, почему Богу понадобилось, чтобы он насиловал женщин перед тем, как убить их, — якобы ради спасения их душ.

Пока Джейн делала вид, что восхищается картинами, она ощущала: хозяин наблюдает за ней куда прямее, чем мог бы, когда она стоит к нему лицом.

В качестве последнего слова об искусстве она сказала:

— Незабываемо.

Когда она повернулась к нему, его улыбка была какой-то особенной — и тревожила её, хотя она не могла определить, что именно в ней так неуютно.

Она вспомнила, что накануне по телефону говорил ей Энрике де Сото: Но должен сказать — он странная утка… помешан на крови.

Ферранте как будто собирался заговорить, но снова разорвал зрительный контакт. Он обошёл стол, открыл ящик и достал Heckler & Koch Compact .45 — всё ещё в оригинальной запечатанной коробке.

Новое оружие: ни истории, ни ожидания, ни проверки благонадёжности, ни формальной или фактической регистрации. Пистолеты, которые продавал Ферранте, вероятно, поступали от дяди Рики, а значит, были краденые и давали великолепную маржу.

— Сколько? — спросила Джейн.

Он посмотрел ей прямо в глаза — и впервые не отвёл взгляд тут же.

— Я не возьму у вас денег. Я хочу кое-чего другого. Чего-то лучшего, чем деньги.

Она поставила сумку, чтобы освободить обе руки.