Корнелл проснулся рано. В айподе мистер Пол Саймон негромко пел какую-то чрезвычайно прилипчивую песенку: «Кто-то скажет: ложь есть ложь есть ложь, а я скажу — зачем, зачем отрицать очевидное, сынок, зачем отрицать очевидное, сынок…»

Когда Корнелл очнулся несколькими часами раньше, ему было страшно, и ему нужна была музыка. Айпод был запрограммирован разными плейлистами песен мистера Пола Саймона, которые он считал подходящими для мёртвого времени ночи.

Мальчик всё ещё дремал на другом большом диване. Обе собаки свернулись рядом с ним, и сейчас они ничуть не выглядели так, будто когда-нибудь кого-нибудь кусали или вообще способны.

Корнелл зашёл в ванную и остановился сразу за порогом — внезапно, в тисках страха, хотя не понимал почему. А, да. Зубная щётка. Но зубной щётки здесь теперь не было, и мальчик не собирался его терроризировать. Это больше не повторится.

Корнелл без страха почистил зубы, принял душ, оделся на день и вернулся к диванам. Мальчик по-прежнему спал, зато собаки были настороже.

Мистер Пол Саймон пел: «Терять любовь — как окно в твоём сердце: все видят, как тебя разрывает на части…»

Немецкие овчарки спрыгнули с дивана, не потревожив мальчика. Они были очень деликатными собаками.

Корнелл насыпал им сухого корма и вывел во двор.

Пока он стоял и ждал, он услышал самолёт. Звук был громче, чем обычно бывает здесь, в этой глухой долине, где редок воздушный трафик. Он поискал глазами небо. Когда он нашёл самолёт, тот шёл ниже двух тысяч футов и направлялся на юг.

Сначала собаки пописали, потом принялись бродить вокруг — обнюхивать землю, обнюхивать сорняки — и не спешили решать, где именно им покакать.

И как раз когда собаки закончили свои дела, звук самолёта, уже было затихший, снова усилился.

Дюк и Куини понеслись к маленькому голубому домику — не убегая, просто играя друг с другом.

Корнелл смотрел в небо, и на этот раз самолёт оказался на северном курсе. Он почти не сомневался: это тот же самый самолёт и к тому же двухмоторный, а не лёгкий одномоторный «Пайпер» или что-нибудь в этом роде, что прилетало и улетало из авиапарка Анза.

Столько лет живя сам с собой, Корнелл Джасперсон всё ещё не понимал, почему он такой, какой он есть. Наверное, он и никогда не поймёт себя, потому что всякий раз, когда, казалось бы, всё ровно, когда день выстроен рутинами и ритуалами, которые удерживают его в приятном равновесии и довольстве, — что-то, прежде его ничуть не беспокоившее, внезапно вызывает у него сильнейшую тревогу. Как зубная щётка. Или вот этот самолёт.

Раньше звуки, которые издавали самолёты — или грузовики, машины, мотоциклы, механизмы, — ни разу его не волновали. Но почему-то этот самолёт… этот самолёт теперь издавал звук, который он не только слышал, но и чувствовал : звук полз по коже, как тысячи муравьёв, ввинчивался в ноздри, копошился в ушах, колол глаза десятками тысяч невидимых муравьиных лапок.

Много лет Корнелл носил дреды. Всего десять дней назад он узнал, что мистер Боб Марли, звезда регги, уже десятилетиями как мёртв. И тогда Корнелл начал просыпаться по ночам и думать о мистере Бобе Марли в гробу. Ему казалось, что он носит волосы мертвеца. Хотя регги он никогда не любил, Корнелл так расстроился, что сбрил голову до гладкости, как у неправильной формы яйца.

История с дредами была пустяком по сравнению с его реакцией на самолёт. Шум снова медленно угасал — теперь уже потому, что самолёт летел на север, — но на Корнелла это не действовало слабее, даже когда громкость спадала. Невидимые муравьи ползали по нему и внутри него, даже по камерам сердца. Звук касался его — касался тем навязчивым, требовательным образом, каким люди касались его, — и он знал : самолёт собирается выкачать из него разум и душу, так что он перестанет быть кем бы то ни было, станет просто вещью — без памяти и без цели.

Он крикнул собакам, подзывая их к себе. Потом отвернулся от них, ссутулил свои динозавровые лопатки, втянул голову в плечи и своей шаркающей походкой поспешил к сараю — тайной библиотеке, удивляясь тому, как далеко успел отойти от него.

Электронный ключ в кармане джинсов подал сигнал замку отключиться. Корнелл споткнулся и ввалился в тамбур.

Собаки влетели следом — возбуждённые его тревогой, или, может быть, решив, что он хочет поиграть: пыхтели и поскуливали так, будто от восторга, языки вывалились, когти щёлкали по полу, хвостами они шлёпали друг друга, плясали в тесном пространстве, глухо стучали о стены. Дверь захлопнулась за ними.

С этой стороны внутренняя дверь тамбура открывалась только от прикосновения Корнелла. В испуге он потянулся к рычажной ручке — и вспомнил о мальчике внутри, остановил руку и застыл, дрожа, растерянный, разрываясь между острой нуждой укрыться в библиотеке и желанием не встревожить ребёнка.

Ощущение ползучее, с головы до ног: кровяные сосальщики плывут по венам и артериям и изнутри подгрызают сердце — из предсердий и желудочков; пауки кишат по стенкам желудка; сороконожки ввинчиваются в кости, чтобы отложить яйца в костный мозг; полчища во всевозможном разнообразии заселяют его, пожирая душу и разум миллионами микроскопических укусов…

Самолёт ушёл на север, и хотя чуть слышный рокот двигателя мог ещё царапать утро за наружной дверью, в тамбур не проникало ничего. Однако отсутствие ненавистного звука не облегчило его реакцию на него сразу же. Иногда после такого приступа он бывал в отчаянии часами — ему нужно было лечь в тёмной тишине и вообразить, что он плавает в прохладном бассейне.

Но он не мог выключить свет в тамбуре и простоять здесь часами, пока не отпустит жуть. Мальчик мог проснуться и удивиться, куда он делся. Корнелл отвечал за мальчика, пока за ним не придёт его мама, пока не придёт его мама, пока не придёт его мама. К тому же, даже если бы в прихожей было совсем темно, собаки не смогли бы вести себя совершенно тихо. И пока он стоит, а не лежит, ему трудно притворяться, будто он плавает в успокаивающем бассейне.

— Корнелл, — сказал Корнелл вслух, раздражённый на самого себя, — ты можешь сделать это здесь. Ты можешь успокоиться и быть ответственным за маленького мальчика. Ты отвечаешь за то, чтобы проектировать хорошие приложения, которые делают счастливыми миллионы людей, и ты отвечаешь за то, чтобы управлять своим пугающим количеством денег — держать их в сохранности и приумножать, — значит, ты можешь отвечать и за мальчика.

Разумеется, он никогда не видел тех миллионов, которые пользовались его приложениями, и общался со своими банкирами и инвестиционными консультантами только по телефону и по электронной почте. Не было ни единого шанса, что у них будет возможность прикоснуться к нему. Но мальчик мог сделать это, хотя знал, что нельзя, — мог задеть Корнелла случайно.

Собаки заскулили, не понимая, почему их задержали здесь.

Корнелл подумал: Из-за меня мальчик окажется в опасности, из-за меня мальчик умрёт.

В ужасе он сказал:

— Нет, нет, нет. Мальчик не умрёт. Мальчик будет жить и стареть, жить и стареть, жить и стареть очень-очень долго.

Он сжал дверную ручку, и электронный замок с мягким тук разомкнулся.

С памятью о самолётных звуках, ползущих по каждому дюйму кожи и шевелящихся в костях, Корнелл не столько вернулся в библиотеку, сколько ворвался туда аварийной посадкой. Яростно мотая головой и размахивая руками, будто отгоняя ненавистный шум, пошатываясь на ватных ногах, он рухнул на колени как раз в тот миг, когда ликующие собаки пронеслись мимо него, чтобы поприветствовать своего юного хозяина.

Мальчик проснулся и встал. Он стоял примерно в восьми футах, держа стакан шоколадного молока, и смотрел на Корнелла так, будто это страх, но, возможно, это была забота, потому что он спросил:

— Вы в порядке? Я могу что-нибудь сделать? С вами всё хорошо?

Переводя дыхание, Корнелл сказал:

— Собаки, собаки… я и собаки… мы играли, они пописали и покакали, а потом захотели играть, и мы бегали под самолётом, бегали и бегали, и они меня утомили.

Это была ложь, но не страшная смертная ложь — просто маленькая выдумка, чтобы мальчик не испугался ни за Корнелла, ни за себя.

— Хочешь шоколадного молока? — спросил мальчик.

— Не сейчас. — Корнелл вытянулся на спине. — Я просто полежу здесь и успокоюсь, успокоюсь, успокоюсь.

— Я уже взял маффин и отнёс его к своему стулу. Но я могу принести и посидеть здесь с тобой.

— Нет, нет. — Корнелл сделал вид, будто дышит тяжелее, чем на самом деле нужно, потому что судорожное дыхание помогало скрыть то, что он дрожит от страха. — Я просто хочу лежать здесь, на прохладном полу, как будто это бассейн с водой. Бассейн. Бассейн с водой. Плавать здесь, на полу, и закрыть глаза, и вернуть себе дыхание. Вернуть себе дыхание.

— Ладно, — сказал мальчик и пошёл к своему стулу.

Собаки подошли, обнюхали, и Корнелл боялся, что они ткнут его носами, но они не ткнули, а потом ушли — быть с Трэвисом.

Ненавистная, нежеланная, ужасающая мысль снова пришла Корнеллу: Из-за меня мальчик умрёт.