Сколько бы шампуня она ни вылила и как долго ни стояла бы под горячей водой, Лори Лонгрин не чувствовала себя чистой. Хотя вода была такой обжигающей, что она стала варёно-розовой с головы до пят, ей не удавалось растопить холод в груди, не удавалось перестать дрожать.

Мама ждала с банным полотенцем, когда Лори наконец вышла из душевой кабины. Лори предпочитала вытираться сама. Она вытиралась сама целую вечность, сколько себя помнила. Но она понимала: мама не просто хочет это сделать — ей нужно это сделать, словно успокаивая себя тем, что старшая дочь жива и не ранена, поэтому Лори позволила.

Мама всё повторяла — и обещала ей, — что ничего подобного больше не случится. Они принимают меры, чтобы не допустить повторения такого ужаса. Теперь каждый взрослый на их территории будет постоянно вооружён. Отныне и до тех пор, пока Джейн Хоук не сможет предъявить доказательства, разоблачающие этих одержимых властью ублюдков, и очистить своё имя, Лори и её сестёр переведут на домашнее обучение — туда, где до них никто не сможет добраться.

Мама Лори не плакала над каждым грустным фильмом, не расплывалась эмоциями из-за каждой мелочи — и сейчас слёз в её глазах не было. Она была злая, яростная, взбешённая людьми, которые вторглись в их дом. И одновременно она была нежной и любящей. И одновременно она тревожилась и боялась и изо всех сил старалась скрыть эти чувства.

Как бы ни была потрясена Лори, она могла распознать в маме все эти эмоции, потому что мама и папа были двумя людьми в мире, которым она больше всего доверяла и которыми больше всего восхищалась. Она всегда за ними наблюдала — не из укрытия и не каким-нибудь таким жутким способом, а просто изучая их, чтобы понять, как они были такими, какими были. Наблюдая за ними, она училась, кем хочет стать и как стать таким человеком, хотя пока ещё им не была; впереди была длинная дорога.

Мама не врала. Но она не могла гарантировать, что случившееся не повторится. Они с папой были людьми дела, не терпели чуши и были уверенными в себе — без заносчивости. Мама имела в виду, что она умрёт, лишь бы не дать обрушиться на её семью так, как эти громилы сделали на этот раз.

Лори надела пижаму и села на банкетку у туалетного столика, пока мама расчёсывала и сушила ей волосы, а потом позволила уложить себя в постель, потому что понимала: маме нужно это сделать. И правдой было то, что и Лори нужно было, чтобы это сделали: чтобы расправили одеяло вокруг неё и поцеловали в лоб, в щёку.

Но когда мама захотела сесть рядом и сторожить её сон, Лори сказала:

— Я тебя люблю. Ты мне правда нужна. Всегда будешь нужна. Но Дафна и Артемида — совсем маленькие. Ты им нужна ещё больше.

Мама наклонилась к ней и потрогала лоб, словно у Лори могла быть температура.

— Ты будешь в порядке.

Слова прозвучали не вопросом, но Лори знала: это и было вопросом.

— Ага, конечно, я буду в порядке. У меня есть ты и папа, и Дафна с Артемидой, и все лошади. Я была бы полной дурочкой, если бы не была в порядке.

Когда мама ушла, к Лори пришёл папа и сел на край кровати.

— Мне так жаль, солнышко. Боже, мне так жаль. Но ты… ты была потрясающая. То, что ты сделала.

На него наехала банда злобных громил с оружием — может, ФБР, может, и нет, — но с похожими на настоящие жетонами ФБР, и он ничего не мог бы сделать иначе и при этом остаться законопослушным. И всё же он винил себя в том, что недооценил, насколько злыми могут быть даже настоящие ребята из ФБР, если они ещё и «плохие шляпы». Ему было ненавистно, что он позволил им взять верх до такой степени, что они могли делать что хотели — даже связать его. Он был крепким парнем. Лори ни секунды не сомневалась, что её отец — крепкий парень. Но он был ещё и хорошим человеком, а иногда у плохих людей есть преимущество над хорошими просто потому, что хорошие — хорошие.

Она приподнялась в постели, обняла его и крепко прижала к себе — хотя устала так, словно всю ночь шла сквозь ураган, — обняла сильнее, чем когда-либо обнимала прежде. Ему не нужно было ничего говорить. И ей сейчас тоже не нужно было ничего говорить, потому что они любили друг друга и знали правду друг о друге, — и к тому же, будучи техасцами, не предавались лишней болтовне.

Папа приглушил лампу диммером, но не выключил. Он мог бы её выключить. В темноте Лори было бы нормально. Она не боялась темноты. Никто не должен бояться темноты. Убить тебя может неправильный тип людей, а не темнота. Но она радовалась, что папа оставил лампу включённой: когда он обернулся у двери и посмотрел на неё, она могла лучше видеть его. Ей нравилось, как он выглядит — сильный и крепкий, но такой добрый. Он тоже мог лучше видеть её, а значит — видеть её улыбку. Лори понимала: ему нужно видеть её улыбку.

Когда он закрыл за собой дверь, она закрыла глаза.

Во внутренней темноте Лори ярко возникла Дженис: лицо искажённое и странное, глаза жёлтые в слабом янтарном свете чердака, шёпот такой же ядовитый, как и её отравленный взгляд: Моя маленькая зверушка.

Лори открыла глаза.

Она никогда ещё не была такой измотанной — уставшей умом и сердцем, плотью и костью, — но не могла перестать думать.

Мать Джейн Хоук, как говорили, покончила с собой, когда Джейн была маленькой девочкой. Её отец был знаменитым пианистом, выступал по всему миру. Как-то вечером в воскресенье он был на телешоу и говорил, что его единственный ребёнок психически болен, или ещё какую-то такую херню. Родители Лори об этом не знали, но однажды она подслушала, как они говорили о Мартине Дюроке: что его первая жена на самом деле не совершала самоубийство, что он убил её и вышел сухим из воды; что даже ребёнком Джейн это знала, слышала что-то или ещё что-то, но у неё не было доказательств — и это было жутко.