Фудда-фудда-фудда-фудда-фудда…

Левой рукой Дженис Дерн стискивает ремень на поясе маленькой шлюхи, не давая той рвануть в толпу. Большой палец другой руки у неё зацеплен за собственный ремень справа, чтобы в любую секунду она могла оттолкнуть полу спортивного пиджака и выхватить пистолет из кобуры на бедре.

Прожектор не должен быть ни горячим, ни холодным. Это всего лишь свет. Но от него выкрашенные доски веранды блестят, как лёд, и Дженис пробирает озноб. Он режет ей глаза. Она не может смотреть прямо в этот свет.

Когда она и шваль добираются до ступенек крыльца и останавливаются, толпа «спасателей» умолкает. Они стоят в ожидании, некоторые — с приоткрытыми ртами, лица тупые, как у скота. Они обычные, как земляная пыль, и Дженис никогда не сможет быть одной из них; никогда не была и никогда не будет. Она знала о своём превосходстве над этим сбродом и чернью с девяти лет — с того дня, когда увидела Франсин на коленях, покорную, обслуживающую того ублюдка именно так, как он предпочитал, — и обе они были низки, как скотина во дворе. В тот миг Дженис поняла: она не их крови. История их семьи — ложь. Конечно же, она родилась у родителей, о которых ничего не знает, — мужа и жены самого высокого положения, — а вскоре после рождения её похитили, продали в этот убогий дом, на потеху и пользование низких и жестоких людей. Вскоре после того как она увидела его с Франсин, Дженис остаётся наедине с их так называемым отцом, и хотя он к ней не пристаёт, она говорит ему: если она следующая в очереди за сёстрами на то, что делает для него Франсин, то она откусит ему это, откусит столько, сколько сможет, и выплюнет — и откусит ещё. Ей не место в той семье. Ей не место и среди этих людей здесь сегодня ночью — и она слишком высокого рождения, чтобы когда-либо оказаться среди «обращённых», у которых в голове паутина из тысячи нитей, и с её помощью их лучшие управляют ими через кукольный театр их жизней.

Теперь она улыбается девчонке рядом с собой — и улыбается поднятым лицам этих «спасателей».

Эта двуличная мелкая сучка умеет обманывать самый лучший детектор лжи. Пусть соплячка лучше разведёт этих кретинов и отправит их по домам, в кровати, потому что если этот кризис не удастся замять, то существует мозговой имплант с именем Дженис Дерн на нём. Дженис не потерпит, чтобы ей сделали укол и свели её до состояния собственности. В тридцать она, возможно, уже слишком стара и недостаточно красива, чтобы держать её в одной из «Аспасий», но она не позволит сделать себя чьей бы то ни было собственностью — ни в каком виде и ни для какой цели.

Аспасия — так звали любовницу какого-то знаменитого афинского правителя две тысячи четыреста лет назад; так теперь называют дворцовые, сверхсекретные, закрытые «только для членов клуба» бордели в Лос-Анджелесе, Сан-Франциско, Нью-Йорке и Вашингтоне, округ Колумбия, куда техно-аркадийцы с величайшим богатством и властью отправляются потакать самым крайним желаниям. Не обычные публичные дома. Особняки изысканной архитектуры. Украшены искусством, антиквариатом и обстановкой на десятки миллионов долларов. Дворцы стиля и утончённого вкуса, позволяющие членам клуба убеждать себя, что их самые больные и унизительные желания на деле столь же возвышенны, как элегантная среда, которая их окружает. Девушки — ошеломляюще красивы, каждая — как самая эффектная супермодель, каждая — совершенная дочь Эроса. Полностью покорные. Готовые удовлетворить самые крайние желания.

Не существует требования, которому они откажут. Очаровательные, выглядящие счастливее ангелов, они живут в «Аспасии» и никогда не выходят оттуда, даже не испытывают желания выйти — ни единого порыва к свободе. Инъекции, которые им делают, отличаются от тех, что применяют для «обращённых». Этот высший наноимплант стирает все до последней воспоминания девушки. Стирает всю её личность и устанавливает новую — куда более простую. Она становится живой игрушкой. Процесс необратим. Кем она была — исчезает навсегда.

Дженис была в «Аспасии» неподалёку от Вашингтона, округ Колумбия.

Поскольку её сочли пылкой революционеркой, вне всяких сомнений преданной делу, ей позволили поехать туда в качестве гостьи мужчины — члена клуба.

Этот опыт преследует её во снах и подталкивает её подниматься в иерархии Техно-Аркадии, пока ей уже ничто не будет угрожать — ни малейший риск наказания уколом.

Теперь она снова улыбается девчонке рядом с собой — и снова поднятым лицам «спасателей», которые кажутся почти что другим видом по сравнению с её собственным.

Она говорит:

— Лори Лонгрин хочет извиниться.

Мужчина, который отвёз её в вашингтонскую «Аспасию», — чрезвычайно успешный предприниматель по имени Грегори; с ним у Дженис бурный роман то сходится, то расходится — и это один из способов, которыми она поднимается по аркадийской лестнице. Она слышала шёпот о борделях, слухи — такие расплывчатые, что в них трудно было поверить. Секс с Грегом — энергичный, интересный и… на грани. С хитрым удовольствием он иногда называет себя Джекилом и Хайдом, и, как выясняется, в этом есть доля правды. Дженис видела только Джекила — а он хотел, чтобы она сопровождала Хайда в «Аспасию» не для участия, а лишь чтобы смотреть. Помимо прочего, Грегори — эксгибиционист. И ему казалось любопытным, что в будущем, когда Дженис будет делить постель с Джекилом, у неё в памяти останется угроза Хайда. В ту ночь в «Аспасии», больше четырёх часов, Грегори предавался демоническому каталогу извращений; он подвергал девушку из «Аспасии» — у которой было лишь одно имя, Флавия, — унижениям, которых Дженис прежде и вообразить не могла. В момент своего последнего ночного оргазма он не заколол Флавию насмерть, но позже предположил при Дженис, что девушка приняла бы нож с улыбкой, если бы он пожелал зайти так далеко, и оплатил бы цену, требуемую за избавление от её останков и заселение другой девушки в её комнату.

Революция должна победить, и Дженис полна решимости стать одной из тех, кто окажется на вершине этой техно-утопии, — потому что иначе для неё нет убежища в этом мире, нет безопасности, нет облегчения от страха.

Веснушчатая сука стоит рядом и не сразу реагирует на представление Дженис.

Рукой, которая скрыта за спиной девчонки, Дженис перекручивает ремень Лори, сдавливая ей талию и напоминая: положение маленькой шлюхи шатко.

Она повторяет:

— Лори Лонгрин хочет извиниться. Она вызвала вас сюда, потому что неверно поняла ситуацию.

Лживая дрянь прочищает горло, улыбается и машет толпе — Дженис думает, что это ловкий штрих, убедительный жест.

— Эта милая леди, — говорит Лори Лонгрин, повышая голос, чтобы перекричать вертолёт, но не давая страху дрогнуть в словах, — эта милая леди хочет, чтобы вы ушли, а если вы уйдёте, она убьёт меня.

Тупая сука лишена здравого смысла, лишена инстинкта выживания. На последних трёх словах она пытается рвануться в сторону, но не может вывернуться из хватки похитительницы.

Дженис выхватывает пистолет и упирает дуло девчонке в висок.

Толпа реагирует, и некоторые делают шаг вперёд.

— Её смерть будет на вас! — кричит Дженис. — Ещё шаг — и я разнесу ей мозги. Я дослала патрон ещё до того, как вышла сюда; у меня палец на спуске, до выстрела — всего волосок, её мозги будут потекут по вашим тупым рожам.

Что теперь, что теперь? Ни убежища, ни безопасности, ни облегчения от страха. Отвержение, подчинение, порабощение, бесконечное унижение. Не осталось никакого удовольствия, кроме как убить эту ненавистную мелкую дрянь.