Крис Робертс не понимает, что Дженис вышла из дома вместе с девочкой, Лори, — до тех пор, пока второй пилот вертолёта не уводит яркий луч прожектора от шеренги агентов и не обливает светом переднюю веранду.

Катастрофа.

Что бы там, чёрт побери, ни задумала Дженис, это закончится катастрофой.

С ней что-то не так. Она всегда была пылкой, напряжённой, колючей, но это уже не та Дженис. Эта Дженис — как живая граната, у которой наполовину выдернули чеку. Плечи подняты, голова втянута в плечи. Её соблазнительное тело лишено изгибов — напряжением оно вытянуто в перекрещенные планки пугала. Глаза будто выскочили из орбит, как у какой-нибудь пучеглазой игрушки-пружинки. Улыбка — мертвенно-страшный разрез, и если на лице вообще есть какой-то цвет, прожектор выбеливает его до трупной бледности.

Ребёнок рядом с Дженис смотрит сквозь спутанные, взъерошенные волосы. Она стоит, сжав кулаки по бокам. Поза у неё — как у ошеломлённого человека, который идёт по кромке утёса, оступается и на микросекунду поддержан тонким воздухом, — который застыл в щепке мгновения между концом уступа и началом падения.

Как по команде вся толпа умолкает, и слышен только мерный бой лопастей вертолёта — как звон тяжёлого колокола.

Дженис повышает голос:

— Лори Лонгрин хочет извиниться.

И подчёркивает это объявление улыбкой, похожей на серп.